Спасибо, что скачали книгу в бесплатной электронной библиотеке BooksCafe.Net

Все книги автора

Эта же книга в других форматах

Приятного чтения!

Джеффри Арчер

Каин и Авель

М.: «Захаров», 2008. – 544 с.

ISBN 978-5-8159-0762-1

© Jeffrey Archer "Kane amp; Abel", 1979

© Сергей Струков, перевод, 2007

Аннотация

Их объединяло только одно – всепоглощающая ненависть друг к другу.

Уильям Лоуэлл Каин и Авель Росновский – сын американского банкира-миллиардера и нищий польский иммигрант – родились в один день на противоположных концах земли, но судьба свела их вместе в беспощадной борьбе за власть и богатство.

«У Джеффри Арчера есть гениальный талант сочинить лихо закрученную историю…»

Дейли Телеграф

КНИГА ПЕРВАЯ

1

18 апреля 1906 года. Слоним, Польша

Она прекратила кричать только тогда, когда умерла. И тогда кричать начал он.

Мальчик, охотившийся на кроликов в лесу, не был уверен в том, что насторожило его больше: последний крик женщины или первый крик ребёнка. Он резко оглянулся, ощутив возможную опасность, и стал обшаривать глазами местность в поисках животного, которому явно было очень больно. До сих пор он не знал зверя, который мог бы так кричать. Он осторожно сделал шаг навстречу звуку, который превратился в жалобный вой, но и теперь он не напоминал звук какого-нибудь животного из известных ему. Хорошо бы, зверь оказался достаточно маленьким, чтобы он мог его убить, – по крайней мере, на обед будет не крольчатина.

Мальчик неслышно двигался к реке, откуда доносился, отражаясь от деревьев, странный звук. Он кожей чувствовал, как его охраняет лес вокруг. Никогда не останавливайся на открытых местах, – учил его отец. Добравшись до опушки, он смог разглядеть всю долину, простиравшуюся до реки, но даже тогда ему понадобилось время, чтобы понять, – странные крики издаёт не простое животное. Он подкрался поближе по направлению к визгу, теперь уже он шёл по открытому месту, беззащитный. И тут он внезапно увидел лежащую женщину с подолом, задранным выше талии, и широко раздвинутыми голыми ногами. Он никогда не видел женщин в таком положении. Подбежал к ней и уставился на живот, боясь прикоснуться. А между ногами женщины лежал маленький мокрый розовый зверёк, привязанный к женщине чем-то, напоминающим верёвку. Молодой охотник сбросил только что освежёванные тушки кроликов и опустился на колени рядом с маленьким существом.

В ошеломлении он уставился на него долгим взором, а затем посмотрел на мать и тут пожалел о своём решении. Она уже остыла до посинения, её усталое двадцатитрехлетнее лицо показалось мальчику пожилым. Наконец ему стало ясно, что она мертва. Он поднял скользкое тельце. Если бы его спросили, зачем он это делает, хотя никто не спрашивал, он бы ответил, что его встревожили ноготки, царапавшие морщинистое личико. И только тут он понял, что мать и ребёнок всё ещё соединены мокрой верёвкой.

Он уже видел, как рождаются ягнята, это было несколько дней назад, и теперь он пытался вспомнить. Да, именно так делал пастух, но хватит ли у него духу сделать то же самое с ребёнком? Плач прекратился, и он понял, что решать надо быстро. Вытащил нож, тот самый, которым он свежевал кроликов, вытер его об рукав и, поколебавшись секунду, обрезал верёвку как можно ближе к телу малыша. Из обоих концов разреза потекла кровь. А что делал пастух, когда ягнёнок рождался? Он завязывал узел, чтобы остановить кровь. Конечно, конечно, надо нарвать травы вокруг себя и быстро перевязать пуповину. Потом он взял ребёнка на руки и медленно поднялся с колен, оставив на земле трёх убитых кроликов и мёртвую женщину, только что родившую ребёнка. Перед тем как окончательно повернуться к ней спиной, он свёл её ноги вместе и спустил подол до колен. Ему показалось, что так будет лучше.

– Боже, – сказал он громко, поскольку это было слово, которое он постоянно говорил первым, когда делал что-то очень хорошее или очень плохое, хотя на этот раз он не был уверен в том, что именно он сделал.

Теперь юный охотник поспешил к дому, где, как он знал, его мать готовит ужин и ждёт только его кроликов, всё остальное уже должно быть готово. Она спросит его, сколько он поймал сегодня, – для семьи из восьми человек ей нужно как минимум три. Иногда ему удавалось добыть утку, гуся или даже фазана, забредавшего из угодий барона, на которого работал отец. Сегодня он поймал другого зверя, и когда добрался до дома, то не решился взять свою добычу в одну руку, чтобы другой открыть дверь, а начал пинать её ногой, пока мать не открыла ему. В молчании он протянул ей своё приношение. Она не спешила взять у него малыша, а стояла, держась рукой за грудь, уставившись на печальное зрелище.

– Боже святый! – воскликнула она и перекрестилась.

Мальчик смотрел в лицо матери, пытаясь найти в нём следы удовольствия или гнева. Её глаза начинали светиться нежностью, которую мальчик никогда раньше в них не видел. И тогда он понял, что его поступок, видимо, был хорош.

– Это ребёнок, мама?

– Это маленький мальчик, – сказала мать, горестно кивнув головой. – Где ты его нашёл?

– Там, на реке, мама, – ответил он.

– А мать?

– Мертва.

Она снова перекрестилась.

– Быстрее беги и скажи отцу, что случилось. Пусть он найдёт Урсулу Войнак из поместья. Отведи их обоих к матери, а затем возвращайтесь все сюда.

Юный охотник отдал малыша матери, счастливый от того, что не уронил скользкую находку. Освободившись от добычи, он вытер руки об штаны и побежал на поиски отца.

Мать плечом толкнула дверь и попросила старшую дочь поставить на плиту горшок с водой. Сама же она села на деревянный табурет, расстегнула блузку и воткнула уставший сосок в маленький морщинистый рот. София, её младшая шестимесячная дочь, останется без ужина сегодня. Впрочем, как и вся семья.

– И зачем? – громко спросила женщина, укрывая шалью ребёнка, лежавшего на руке. – Бедная крошка, ты же не доживёшь до утра.

Но она не сказала этих слов Урсуле Войнак, когда повитуха позднее той ночью обмывала маленькое тельце и обрабатывала пупок. Муж стоял в стороне и наблюдал за происходящим.

– С гостем в дом приходит Бог, – сказала женщина, цитируя старую польскую пословицу.

Её муж сплюнул на пол.

– Да холера с ним. У нас достаточно собственных детей. Женщина притворилась, что не слышит, гладя тёмные редкие волосы на головке ребёнка.

– Как мы его назовём? – спросила она, поднимая глаза на мужа.

Он пожал плечами.

– Плевать! Пусть сойдёт в могилу безымянным.

2

18 апреля 1906 года. Бостон, штат Массачусетс

Доктор подхватил новорождённого ребёнка за лодыжки и хлопнул по попке. Дитя начало кричать.

В Бостоне, штат Массачусетс, есть больница, где заботятся в основном о тех, кто страдает от болезней богатых людей и по избранным поводам позволяет себе принимать новых богатых детей. Там матери не кричат и уж, конечно, не рожают в верхней одежде. Это неприлично.

Молодой человек мерил шагами пространство за дверьми родильной палаты, внутри неё делали своё дело два акушера и семейный врач. Этот отец не верил в те риски, с которыми связаны первые роды. Два акушера получат солидные гонорары только за то, что стоят рядом и следят за событиями. Один из них должен был позднее отправиться на обед и потому под длинным белым халатом на нём был надет парадный костюм, он просто не мог позволить себе не присутствовать при этих родах. Все трое предварительно тянули спички, чтобы решить, кто будет принимать роды, и победил доктор Макензи. А что, звучное, надёжное имя, думал отец, шагая взад и вперёд по коридору.

Казалось, у него не было оснований для тревоги. Этим утром Ричард в красивом экипаже привёз свою жену Анну в больницу. Она подсчитала, что сегодня – двадцать восьмой день её девятого месяца. Схватки начались вскоре после завтрака, и его заверили, что роды начнутся не ранее, чем его банк закончит работу. Сам он был человеком дисциплинированным и не видел причин, по которым роды должны нарушать его тщательно распланированную жизнь. И, тем не менее, продолжал нервно шагать. Медсёстры и молодые врачи пробегали мимо него; завидев его, они начинали говорить тише и переходили на прежний тон, только оказавшись вне досягаемости его ушей. Он не обращал на это внимания, потому что в его присутствии так делали все. Многие из них никогда не видели его в лицо, но все знали, кто он такой.

Если это – мальчик, сын, он, возможно, построит в больнице новое крыло детского отделения, оно ведь так нужно. Он уже построил библиотеку и школу. Будущий отец попытался читать вечернюю газету, смотря на слова, но не понимая их смысл. Он волновался, даже нервничал. Ведь они же (а он говорил «они» почти про всех) так никогда и не поймут, что это должен быть мальчик. Мальчик, который однажды займёт его место президента банка.

Он перевернул страницы «Вечерних ведомостей». Бостонский «Ред сокс» разбил «Хайлендеров» из Нью-Йорка, – кто-то будет веселиться. Он вспомнил заголовки на первой полосе и вернулся к ней. Самое сильное землетрясение в истории Америки. Разрушения в Сан-Франциско, по крайней мере, четыреста человек погибло, – горевать будут другие. Он ненавидел всё это. Эти события будут затмевать рождение его сына. Люди будут помнить, что в этот день случилось что-то ещё.

Ему и на секунду не приходило в голову, что у него могла родиться девочка. Он раскрыл финансовый раздел и сверился с биржевыми котировками, резко пошедшими вниз. Это чёртово землетрясение на сотню тысяч долларов уменьшило его собственные активы в банке, но, поскольку его личное состояние превышало шестнадцать миллионов долларов, что, согласитесь, очень мило, то понадобится нечто более крупное, чем калифорнийское землетрясение, чтобы задеть его. Теперь он может жить на проценты от процентов, так что шестнадцатимиллионный капитал нетронутым достанется его сыну, ещё не родившемуся. Он продолжил шагать и делать вид, что читает «Ведомости».

Акушер в парадном костюме вышел из родильного отделения, чтобы доложить новость. Он должен был, как казалось ему самому, сделать хоть что-то, чтобы оправдать огромный незаработанный гонорар, а из всех троих он был одет наиболее подходящим образом. Двое мужчин какое-то время поедали глазами друг друга. Доктор немного нервничал, но не собирался выказывать своё состояние перед отцом.

– Поздравляю вас, сэр. У вас сын, милый маленький мальчик.

«До чего же глупые замечания делают люди, когда рождается ребёнок», – подумал отец. Каким же ещё он может быть, если не маленьким? Сообщение ещё не очень дошло до него: у него сын. Он почти возблагодарил Бога. Акушер позволил себе вопрос, чтобы прервать молчание.

– Уже решили, как вы его назовёте?

Отец ответил без колебаний:

– Уильям Лоуэлл Каин.

3

Волнения и суматоха по поводу появления младенца улеглись, и вся остальная семья отправилась спать, а мать ещё долго не могла заснуть, держа малыша на руках. Елена Коскевич верила в жизнь и доказала свою веру тем, что родила девятерых детей. Она потеряла троих в младенчестве, хотя сделала всё, чтобы спасти их.

Теперь, в возрасте тридцати пяти лет, она знала, что её когда-то похотливый Яцек не сделает ей больше ни сына, ни дочь. Зато Бог дал ей этого ребёнка, и он, конечно же, выживет. Вера Елены была простой, и это было хорошо, поскольку её судьба никогда не давала ей шанса на что-то большее, чем простая жизнь. Она была худой, но не потому, что хотела быть такой, а от недоедания, тяжёлого труда и отсутствия лишних денег. Ей и в голову не приходило жаловаться, но морщины на её лице шли бы скорее бабушке, чем матери, если смотреть на неё из сегодняшнего дня.

Елена так сильно сжала уставшую грудь, что вокруг сосков появились тёмные красные пятна. Показались несколько капелек молока. В свои тридцать пять – на половине жизненного пути – у всех есть ценный опыт для передачи по наследству, а у Елены Коскевич он был теперь первоклассным.

– Мамина крошка, – нежно прошептала она малютке и провела сосками, смоченными молоком, по его морщинистому рту. Голубые глазки открылись, и ребёнок начал сосать, а на его носике от усердия появились крохотные капельки пота. Наконец мать, сама того не желая, провалилась в глубокий сон.

Яцек Коскевич, тяжёлый недалёкий человек с пышными усами – единственным символом самоутверждения, который он мог себе позволить, ведя в остальном холопский образ жизни, – нашёл жену с ребёнком на руках в кресле-качалке, когда проснулся в пять утра. В ту ночь он даже не заметил, что ее нет рядом с ним в постели. Он посмотрел на младенца, который, слава Богу, перестал, наконец, плакать. Не помер ещё? Яцек подумал, что самым простым выходом из положения будет отправиться на работу и не вмешиваться в эти дела, пусть женщина сама занимается жизнью и смертью, его дело – быть в имении барона с первыми лучами солнца. Он сделал несколько добрых глотков козьего молока и вытер свои шикарные усы рукавом. Затем он схватил одной рукой краюху хлеба, а другой – капканы и ловушки и выскользнул из дома по-тихому, чтобы не разбудить женщину, которая могла бы заставить его влезть в это дело. Он шёл по дороге к лесу, не думая о маленьком незваном госте иначе, как в предположении, что он видел его в последний раз.

Флорентина, старшая дочь, была готова выйти на кухню как раз тогда, когда старые часы, вот уже сколько лет показывавшие своё собственное время, возвестили, что, по их мнению, теперь шесть часов. Это был всего лишь вспомогательный механизм для тех, кто хотел знать, пора ли вставать и не пора ли ложиться в постель. Среди ежедневных обязанностей Флорентины было приготовление завтрака, что само по себе было несложным делом: разлить на всех козье молоко и дать по ломтю ржаного хлеба. Впрочем, решение этой задачи требовало соломоновой мудрости: надо было сделать так, чтобы никто не жаловался на размер порции соседа.

Флорентина поражала своей красотой всех, кто видел её в первый раз. Конечно, плохо, что за последние три года у неё было только одно платье, которое она носила постоянно, но те, кто мог по-разному взглянуть на девочку и её окружение, понимали, почему Яцек влюбился в её мать. Длинные волосы Флорентины сверкали, а в её газельих глазах мелькали дерзкие искорки наперекор обстоятельствам низкого происхождения и скудного стола.

Она на цыпочках подошла к колыбели и уставилась на мать и малыша, которого полюбила сразу. В её восемь лет у неё никогда не было куклы. Она и видела-то только одну, когда семья получила приглашение на празднование дня святого Николая в замке барона. Но даже тогда ей не удалось потрогать красивую игрушку, и теперь она испытывала необъяснимый порыв подержать малютку в руках. Она наклонилась, взяла ребёнка из рук матери и, глядя в его голубые глазки – такие голубые! – начала напевать. После тепла материнской груди малышу стало холодно в руках девочки, и это ему не понравилось. Он начал плакать, чем разбудил мать, единственным чувством которой было чувство вины за то, что позволила себе уснуть.

– Святый Боже, да он ещё жив, – сказала она Флорентине. – Приготовь мальчикам завтрак, а я попробую покормить его ещё раз.

Флорентина неохотно вернула малютку матери и стала наблюдать, как её мать в очередной раз пытается выжать свою больную грудь. Девочка стояла как зачарованная.

– Торопись, Флора, – напустилась на неё мать, – остальная семья тоже должна поесть.

Флорентина подчинилась, а её братья, спавшие на чердаке, начали спускаться вниз. Они поцеловали матери руку вместо приветствия и уставились на пришельца с трепетом. Всё, что они знали, сводилось к тому, что этот новенький пришёл вовсе не из живота матери. Флорентина была слишком взволнована, чтобы завтракать, и мальчики без раздумий разделили её порцию, оставив на столе только порцию матери. Они разбрелись по своим ежедневным делам, и никто не заметил, что их мать не съела ни крошки с момента появления ребёнка.

Елена Коскевич была рада, что её дети так рано научились заботиться о себе. Они умели кормить животных, доить коз и коров, ухаживать за огородом и выполняли свои ежедневные обязанности без её помощи и понукания. Когда вечером Яцек вернулся домой, она внезапно вспомнила, что не приготовила ему ужин, но Флорентина уже забрала кроликов у своего брата-охотника Франтишека и быстро начала их готовить. Флорентина была горда своей ответственностью за вечернюю трапезу, ибо она ей поручалась только тогда, когда была больна мать, а Елена Коскевич редко могла позволить себе такую роскошь. Франтишек принёс домой четырёх кроликов, а отец – шесть грибов и три картофелины, – сегодня будет настоящий пир.

После еды Яцек Коскевич сел на стул у огня и в первый раз внимательно осмотрел ребёнка. Взяв его под мышки и поддерживая большими пальцами беспомощную головку, он взглядом охотника осмотрел тельце. Морщинистое и беззубое лицо младенца скрашивали только красивые синие глазки, смотревшие в пустоту. Но что-то на теле ребёнка вдруг привлекло внимание Яцека. Он нахмурился и потёр маленькую грудь пальцами.

– Ты видела это, Елена, – сказал он, тыкая пальцем в рёбра малыша. – У этого уродливого выродка только один сосок.

Его жена нахмурилась и тоже начала тереть кожу на груди, как будто эти движения могли снабдить ребёнка недостающей деталью. Её муж был прав: маленький бесцветный левый сосок был на месте, а там, где должен быть его зеркальный собрат на правой стороне, кожа груди была совершенно гладкой и одинаково розовой.

Женские предрассудки взыграли немедленно.

– Сам Бог послал его мне, – воскликнула она. – Видишь отметину?

Мужчина протянул ей малыша.

– Ты дура, Елена. Этого ребёнка женщине сделал человек с дурной кровью. – Он плюнул в огонь, чтобы подчеркнуть своё отношение к родителям ребёнка. – В любом случае я и картофелины не поставлю на то, что он выживет.

Яцеку Коскевичу было бы жаль даже картофелины ради жизни ребёнка. Он не был по натуре чёрствым человеком, но это был не его мальчик, а ещё один рот, который надо кормить, он только усложнял проблему. Но, если этому суждено случиться, то не его дело вопрошать Всемогущего, и, не думая больше о малыше, он погрузился в глубокий сон у огня.

По мере того как шли дни, даже Яцек Коскевич начал верить, что ребёнок может выжить, и если бы он был спорщиком, то проиграл бы картофелину. Его старший сын-охотник с помощью младших братьев смастерил малышу колыбель. Флорентина сшила ему бельё, нарезав заготовки из собственных старых платьев и сшив их вместе. Выбор имени для малыша вызвал в семье такие споры, каких не случалось в течение многих месяцев до этого, только отец не высказывал по этому поводу никакого мнения. Наконец все сошлись на Владеке, и в следующее воскресенье в часовне обширного баронского поместья ребёнка окрестили Владеком Коскевичем. Мать возблагодарила Бога за его жизнь, а отец, как всегда, самоустранился от какого-либо участия.

Вечером был устроен небольшой пир, чтобы отметить крещение, – украшением его стал гусь, присланный в подарок из баронского имения. Все наелись от души.

С того дня Флорентина выучилась делить на девять.

4

Анна Каин мирно проспала всю ночь. Когда медсестра вернула ей сына Уильяма после завтрака, ей уже не терпелось снова взять его на руки.

– А теперь, миссис Каин, – весело сказала сестра, – не пора ли позавтракать и малышу?

Она усадила Анну, внезапно почувствовавшую, как распухла у неё грудь, в кровати и помогла двум новичкам в незнакомой им дотоле процедуре. Анна, понимавшая, что проявление недоумения будет рассматриваться как отсутствие материнского чувства, уставилась в синие глазки малыша, гораздо более тёмно-синие, чем у отца. Постепенно она осваивалась со своим новым состоянием, и оно ей нравилось. В свои двадцать два года она и не догадывалась, что ничего не знает. Урождённая Кэббот, вышедшая замуж за наследника семьи Лоуэллов, а теперь родившая ему первенца, она была воплощением традиции, которая в двух словах была изложена в стишках на карточке, присланной старым школьным другом:

А это город Бостон

Край бобов и трески,

Здесь Кэбботы говорят только с Лоуэллами,

А Лоуэллы говорят только с Богом.

Анна провела полчаса в разговоре с Уильямом, но тот не очень реагировал на неё. Затем его унесли спать.

Анна доблестно отвернулась от фруктов и конфет, которыми был завален столик рядом с её кроватью: она была исполнена решимости влезть во все свои старые платья к летнему сезону и вновь занять своё заслуженное место во всех модных журналах. Разве принц Гаронны не сказал, что она – единственное, что есть красивого в Бостоне? Её длинные золотистые волосы, тонкие черты лица и стройная фигура вызывали восхищение даже в тех городах, где она никогда не была. Она придирчиво посмотрела на себя в зеркало. На лице – ни единого следа родов, люди с трудом поверят, что она – мать крепкого мальчика. Слава Богу, мальчик оказался крепким.

Она съела лёгкий обед и приготовилась к приёму посетителей, которых уже отобрал её личный секретарь на вторую половину дня. Видеться с ней в первые дни было разрешено только членам семьи и самым близким друзьям, остальным будут говорить, что она пока не готова принимать. Но поскольку Бостон – это последний из оставшихся в Америке городов, где каждый житель с величайшей точностью знает своё место в социальной иерархии, неожиданные гости были маловероятны.

Палата, в которой она лежала в одиночестве, могла бы вместить ещё пять кроватей, если бы не была заставлена цветами. Анна включила электрический свет, для неё он всё ещё был в новинку. Ричард и она ждали, пока Кэбботы не провели его у себя, что весь Бостон воспринял как свидетельство допустимости электромагнитной индукции в приличном обществе.

Первым посетителем была свекровь Анны миссис Томас Лоуэлл Каин, глава семьи после смерти мужа, случившейся за год до этого. В свои немалые уже годы она в совершенстве владела техникой величавого вторжения в комнату – к своему полному удовлетворению и несомненному смущению присутствующих. Она была одета в длинное платье, которое скрывало её лодыжки, – единственный человек, видевший их, был теперь мёртв. Она всегда была худощава. На её взгляд, толстые женщины символизировали дурную диету и ещё более дурную породу.

Она была теперь самой старшей из всех живых Лоуэллов, старшей из Каинов. Поэтому и она сама, и другие считали, что она должна первой посмотреть на своего новорождённого внука. И потом, разве не она устроила встречу Анны и Ричарда? Любовь мало значила для миссис Каин. Она всегда могла найти общий язык с богатством, положением и престижем. Любовь – это замечательно, но, как правило, она оказывается скоропортящимся товаром, в отличие от первых трёх. Она одобрительно поцеловала невестку в лоб. Анна нажала кнопку на стене, и раздался тихий сигнал. Звук застал миссис Каин врасплох, она не верила в то, что электричество войдёт в обиход. Появилась медсестра с наследником. Миссис Каин осмотрела его, фыркнула от удовлетворения и жестом попросила их удалиться.

– Молодец, Анна, – сказала старая дама, как будто её невестка выиграла школьные спортивные состязания. – Мы все очень гордимся тобой.

Собственная мать Анны, миссис Эдвард Кэббот, прибыла несколькими минутами позже. Она, как и миссис Каин, последние годы вдовела и так мало отличалась от неё внешне, что издалека их часто путали друг с другом. Но, надо отдать ей должное, она проявила куда больше внимания к внуку и дочери. Далее инспекция переместилась к цветам.

– Как мило, что Джексоны не забыли, – проговорила миссис Кэббот.

Миссис Каин подошла к этому занятию гораздо тщательнее. Она окинула взглядом нежные бутоны, а затем сосредоточилась на карточках с именами дарителей. Она шептала про себя имена, и сердце её успокаивалось: Адамсы, Лоуренсы, Лоджи, Хиггинсоны. Ни одна из бабушек не комментировала имён, которых не знала, они уже давно вышли из того возраста, когда хочется знакомиться с новыми вещами или людьми. Они обе чувствовали себя довольными, ведь родился наследник, и, похоже, вполне здоровый. Они обе теперь считали, что их последний семейный долг успешно – хотя и не ими лично – выполнен и они теперь могут перейти с авансцены в хор.

Они обе ошибались.

Близкие друзья Анны и Ричарда пошли потоком во второй половине дня с подарками и наилучшими пожеланиями, причём первые были из золота или серебра, а вторые произносились с утончённым акцентом бостонского высшего света.

Когда после окончания рабочего дня к ней приехал муж, Анна была уже слегка утомлена. Ричард впервые в своей жизни выпил шампанского за обедом, – на этом настаивал старый Амос Кербс, и молодой отец не мог отказаться в присутствии всех членов Соммерсет-клуба. Он показался своей жене менее строгим, чем обычно. В длинном сюртуке и брюках в тонкую полоску он выглядел солидно, – чему способствовал рост в 186 сантиметров, – а его чёрные волосы с пробором посередине ярко блестели в свете огромной электрической лампы. Немногие смогли бы точно определить его возраст, догадаться, что ему всего тридцать три, ведь молодость никогда ничего не значила для него, важна была лишь внутренняя сущность.

Уильяма Лоуэлла Каина вновь внесли в палату, и отец осмотрел его так, будто сводил баланс в конце банковского дня. Всё, похоже, в порядке. У мальчика две ноги, две руки, десять пальцев на руках, десять – на ногах. Ричард не увидел ничего, что удивило бы его, и взмахом руки попросил унести ребёнка.

– Вчера вечером я дал телеграмму директору школы Святого Павла. Уильям зачислен на сентябрь 1918 года.

Анна ничего не сказала. Было ясно, что Ричард начал работать над карьерой Уильяма.

– Ну и как, дорогая, ты уже полностью оправилась? – продолжил он расспросы. Сам Ричард не провёл в больнице ни единого дня за все свои тридцать три года.

– Да, то есть нет, я думаю, что да, – робко ответила ему жена, подавляя подступающие слёзы, которые, как она знала, будут неприятны мужу. Ответ на его вопрос был не таким, какой Ричард мог бы понять. Он поцеловал жену в щёку и вернулся в своём прекрасном экипаже в Красный дом, их фамильный особняк на площади Луисбург. С прислугой, малышом и его няней здесь теперь придётся кормить девять ртов, но Ричард не задумывался над этим.

Уильям Лоуэлл Каин получил церковное благословение и имя, которое ему дал отец ещё до рождения, в протестантской епископальной церкви Святого Павла в присутствии всех значительных особ Бостона. Архиепископ Лоуренс лично вёл службу, а Дж. П. Морган и Алан Ллойд, банкиры с безупречной репутацией, вместе с Милли Престон, лучшей подругой Анны, были избраны на роль крёстных родителей. Его преосвященство окропил святой водой головку Уильяма, и ребёнок не пикнул. Он уже усвоил подход настоящего аристократа к жизни.

Анна возблагодарила Бога за рождение здорового ребёнка, а Ричард возблагодарил Его за то, что у него есть сын, которому он оставит своё состояние. И всё-таки, подумал он, возможно, для подстраховки следует завести ещё одного. Он посмотрел на свою жену и остался ею очень доволен.

КНИГА ВТОРАЯ

5

Владек Коскевич рос медленно, и его приёмная мать скоро поняла, что со здоровьем у мальчика всегда будут проблемы. Он подхватывал ту же заразу и болезни, что и все растущие дети, но также и такие, каких у детей вообще, кажется, не бывает, и неизменно заражал всех остальных Коскевичей без исключения. Елена относилась к нему как к любому своему ребёнку и всегда решительно защищала его, когда Яцек начинал винить не Бога, а Дьявола за появление Владека в их маленьком доме. С другой стороны, Флорентина заботилась о Владеке, как будто это был её собственный ребёнок. Она полюбила его с того момента, когда в первый раз увидела его, и с силой тем большей, что она основывалась на страхе, что никто не возьмёт замуж нищую дочь охотника. Поэтому ей суждено остаться без детей. Её ребёнком стал Владек.

Старший из братьев – тот, что нашёл Владека, – относился к нему как к игрушке, но в следующем январе он должен был оставить школу и приступить к работе в имении барона, а забота о детях – это женское дело, так учил его отец. Три младших брата – Стефан, Йозеф и Ян – не проявляли большого интереса к Владеку, а оставшийся член семьи – маленькая София – довольствовалась тем, что играла и обнималась с ним.

А вот характер и ум Владека разительно отличались от ума и характера собственных детей Коскевичей. Никто не мог отрицать ни физических, ни интеллектуальных различий. Все Коскевичи были высокими, ширококостными, светловолосыми и сероглазыми. Владек был невысок, полноват, темноволос, а глаза у него были ярко-синими. Коскевичи имели минимум притязаний на образование и уходили из деревенской школы, как только позволяли возраст или обстоятельства. А Владек, поздно начав ходить, заговорил в полтора года. Читать научился в три, ещё не умея самостоятельно одеваться. Писа́ть научился в пять, но продолжал писать в постель.

Он стал предметом отчаяния отца и гордости – матери. Его первые четыре года на земле были знаменательны только тем, что он постоянно пытался её покинуть из-за болезней, а Елена и Флорентина старались, чтобы у него это не получилось. Он босиком бегал по деревянному дому, одетый в лоскутную одежду, на шаг позади матери. Когда Флорентина возвращалась из школы, он переключал внимание на неё, не отходя от неё ни на секунду, пока она не укладывала его спать. Деля еду на девять частей, Флорентина часто жертвовала половину своей доли Владеку, а когда он болел, отдавала всю. Владек носил одежду, которую она шила для него, пел песни, которым она его научила, и пользовался немногочисленными игрушками и подарками, выпадавшими на её долю.

Поскольку большую часть дня Флорентина была в школе, Владек с ранних лет хотел ходить туда с нею. Как только ему разрешили («Только крепко держаться за руку Флорентины, пока не войдёшь в школу», – требовала мать), он прошёл с ней почти десять вёрст до Слонима, чтобы начать учёбу.

Школа понравилась Владеку с первого дня, она стала для него побегом из жалкого домишки, который до того составлял весь его мир. В школе он впервые в жизни столкнулся с жестокими последствиями русской оккупации Восточной Польши. Он узнал, что его родным польским языком можно пользоваться только в семье, дома, а в школе нужно говорить исключительно по-русски. Он почувствовал в детях вокруг себя яростную гордость за угнетённый родной язык и культуру. Он тоже чувствовал эту гордость.

К своему удивлению, он обнаружил, что его школьный учитель Котовский не умаляет его талантов, как это делал отец. Он, как и дома, был самым младшим в классе, но вскоре поднялся над своими одноклассниками во всех отношениях, кроме своего роста. Его некрупная фигура вводила в постоянное заблуждение относительно его истинных способностей: люди всегда считают, что чем больше, тем лучше. К пяти годам Владек был первым в классе по всем предметам, кроме слесарных работ.

По вечерам, вернувшись домой, другие дети играли, собирали ягоды, рубили дрова, ловили кроликов или шили, а Владек читал и читал до тех пор, пока не добрался до учебников, которые ещё не читали даже его старшие брат и сестра. Постепенно Елена Коскевич начинала понимать, что получила больше, чем надеялась, когда её сын-охотник принёс домой маленькую зверушку вместо кроликов. Владек уже стал задавать вопросы, на которые она не могла ответить. Вскоре Елена поняла, что не в состоянии справиться с этой ситуацией, но не знала, как поступить. Она неуклонно верила в судьбу, поэтому не удивилась, когда решение было принято за неё.

Однажды вечером осенью 1911 года случился первый поворот в жизни Владека. Семья только что завершила свой немудрящий ужин, состоявший из свекольного супа с фрикадельками; Яцек Коскевич сидел, похрапывая, у очага, Елена шила, а дети играли. Владек сидел у ног матери и читал. Вдруг, перекрывая шум, создаваемый Стефаном и Йозефом, ссорившимися из-за очередной раскрашенной сосновой шишки, раздался стук в дверь. Все замолчали. Стук всегда был сюрпризом для семьи Коскевичей, поскольку их жилище находилось в десяти верстах от Слонима и в шести – от имения барона. Гости почти не заходили к ним, ведь им тут ничего не могли предложить, кроме ягодного сока и компании галдящих детей. Вся семья нерешительно уставилась на дверь, но никто её не открыл, и стук повторился, уже громче. Сонный Яцек встал со стула, подошёл к двери и осторожно распахнул её. Когда они увидели, кто стоит в проёме, все поклонились – кроме Владека, который во все глаза глядел на крупного красивого аристократа в медвежьей шубе, чьё присутствие наполнило комнату и вселило страх в глаза отца. Сердечная улыбка гостя рассеяла этот страх, и Коскевич пригласил барона Росновского в свой дом. Все молчали. Барон никогда не заглядывал к ним раньше, и никто не знал, что говорить.

Владек положил книгу, поднялся с места и пошёл навстречу незнакомцу, протянув руку прежде, чем отец смог остановить его.

– Добрый вечер, господин барон, – сказал Владек.

Барон пожал ему руку, и они посмотрели друг другу в

глаза. Потом мальчик опустил глаза и увидел великолепный серебряный браслет на запястье гостя с какой-то надписью, которую он не мог разобрать.

– А ты, должно быть, Владек.

– Да, господин барон, – ответил мальчик, ни голосом, ни жестом не выказывая удивления от того, что барон знает его имя.

– Как раз по поводу тебя я и пришёл повидаться с твоим отцом, – сказал барон.

Владек остался рядом с бароном, глядя на него в упор. Хозяин дома подал детям знак, чтобы они оставили его наедине с его гостем и хозяином, поэтому все поклонились и тихо удалились на чердак. Владек остался, но никто и не ожидал, что он сделает иначе.

– Коскевич, – начал барон, всё ещё стоя, поскольку никто не предложил ему сесть, а Яцек не подал ему стула, во-первых, потому, что был слишком смущён, а во-вторых, потому, что предположил, что барон пришёл, чтобы сделать ему внушение. – Я пришёл попросить об одолжении.

– Всё что угодно, господин барон, всё что угодно, – сказал Яцек, теряясь в догадках: что он может дать хозяину такого, чего у того ещё нет, ведь у барона уже есть всё, причём стократно.

Барон продолжил:

– Моему сыну Леону исполнилось шесть лет, и я нанял для него частных преподавателей – одного из наших, поляков, а второго – немца, чтобы они давали ему уроки в замке. Они сказали мне, что он очень умный мальчик, но проблема в том, что ему не хватает соперничества, ему не с кем соревноваться, кроме себя. Учитель школы в Слониме, пан Котовский, считает, что Владек – единственный мальчик, способный составить конкуренцию, в которой так нуждается Леон. Поэтому я спрашиваю: разрешите ли вы своему ребёнку оставить деревенскую школу и присоединиться к Леону и его учителям?

Владек продолжал стоять рядом с бароном, и перед его глазами открывались удивительные картины обильной еды и питья, книг и учителей, гораздо более образованных, чем Котовский. Он взглянул на мать. Она тоже во все глаза смотрела на барона, а на лице её отразились удивление и печаль. Его отец посмотрел на мать, и этот их мгновенный обмен мнениями показался мальчику вечностью.

Охотник сиплым голосом обратился к сапогам гостя:

– Это большая честь для нас, господин барон.

Барон вопросительно посмотрел на Елену Коскевич.

– Пресвятая Дева запрещает мне становиться на пути моего ребёнка, – сказала она нежно, – хотя только она знает, чего это будет мне стоить.

– Но, пани Коскевич, ваш сын сможет регулярно навещать вас.

– Да, господин барон. Я полагаю, что он так и будет делать поначалу. – Она хотела ещё что-то добавить, но передумала.

Барон улыбнулся.

– Хорошо. Тогда решено. Доставьте, пожалуйста, мальчика завтра утром в замок к семи часам. Пока идут занятия, он будет жить у нас, а на Рождество сможет вернуться домой.

Владек разрыдался.

– Тихо, малыш! – попытался успокоить его отец.

– Я не пойду, – твёрдо сказал Владек, хотя уйти очень хотелось.

– Тихо, малыш! – повторил отец, на этот раз уже громче.

– Но почему? – спросил барон, и в его голосе послышалось сожаление.

– Я никогда не оставлю Флору, никогда.

– Флору? – спросил барон.

– Это моя старшая дочь, – вмешался Коскевич. – Не думайте о ней, господин барон. Мальчик сделает так, как ему скажут.

Все замолчали. Барон секунду подумал. Владек продолжал плакать нарочитыми слезами.

– Сколько лет девочке? – справился барон.

– Четырнадцать, – ответил охотник.

– А она может работать на кухне? – спросил барон, с облегчением заметив, что Елена Коскевич не собирается плакать вместе с сыном.

– О да, господин барон, – ответила мать. – Флора умеет готовить, умеет шить, умеет…

– Хорошо, тогда она тоже пусть приходит. Я жду их завтра утром в семь часов.

Барон подошёл к двери и улыбнулся Владеку, а тот улыбнулся ему в ответ. Владек выиграл свою первую сделку, и, пока его обнимала мать, он пристально смотрел на дверь. Вдруг он услышал её шёпот:

– Мамин малыш, что теперь с тобой будет?

Владек и сам не мог дождаться ответа на этот вопрос.

За ночь Елена Коскевич собрала пожитки для Владека и Флорентины, что было довольно просто, ибо и всё имущество семьи можно было собрать очень быстро. Утром остающиеся члены семьи стояли перед дверью и смотрели, как они идут в замок, неся под мышкой небольшие бумажные свёртки. Флорентина, высокая и грациозная, всё время оглядывалась, плакала и махала рукой, а Владек, невысокий и неуклюжий, ни разу не обернулся. Флорентина крепко держала Владека за руку до самого замка. Теперь они поменялись ролями, с этого дня она зависела от него.

Их явно дожидался человек в шитой зелёной ливрее, который ответил на их робкий стук в дубовую дверь. Оба подростка в своё время с восторгом рассматривали в городе мундиры русских офицеров, но они никогда не видели ничего более роскошного, чем этот слуга в ливрее, который возвышался над ними как монумент и был, несомненно, важной персоной. В холле они прошли по толстому ковру, и Владек во все глаза разглядывал красно-зелёный узор, восхищаясь его красотой и размышляя, не надо ли снять ботинки. Они как заворожённые позволили отвести себя в спальни, приготовленные для них в западном крыле. Отдельные спальни, – смогут ли они заснуть? Хорошо, что есть хотя бы дверь между комнатами, им не придётся разлучаться, но первые ночи они спали вместе в одной кровати.

Когда они оба распаковали свои пожитки, Флорентину отвели на кухню, а Владека – в комнату для игр в южном крыле, чтобы познакомить его с сыном барона Леоном. Это был высокий приятный мальчик, который так дружелюбно его приветствовал, что Владек – к своему удивлению и облегчению – забыл, что готов был встретить его в штыки. Леон рос в одиночестве, и у него не было приятеля для игр, кроме его няни, преданной литовской женщины, которая выкормила его и воспитывала после безвременной смерти его матери. Коренастый крепыш из леса, кажется, будет хорошим компаньоном. По крайней мере, одно они знали твёрдо: они равны между собою.

Леон тут же предложил Владеку познакомиться с замком, и прогулка по нему заняла остаток утра. Владек был поражён размерами здания, богатством мебели, коврами в каждой комнате. Как объяснил Леон, основная часть замка была выстроена в эпоху ранней готики, как будто Владек понимал, что это такое. Владек только кивал головой. Затем Леон провёл своего нового друга в подвалы, где лежали винные бутылки, покрытые пылью и паутиной. Больше всего Владеку понравилась огромная столовая с высокими сводами, опирающимися на колонны, и каменным полом. По всем стенам были развешаны головы зверей: бизон, медведь, олень, кабан и росомаха. В конце комнаты под оленьими рогами помещался герб барона. Семейный девиз Росновских звучал так: «Удача покровительствует храбрым».

После обеда, на котором Владек съел очень мало, поскольку не справился с ножом и вилкой, он познакомился с учителями, которые приветствовали его не слишком тепло, а вечером рассказывал Флорентине о своих приключениях. Она не сводила взволнованных глаз с его лица, даже раскрыла рот от удивления, особенно когда услышала про нож и вилку, которые Владек показал ей на пальцах, сведя их на правой руке плотно вместе и растопырив – на левой.

Учение начиналось ещё до завтрака в семь часов и продолжалось весь день с короткими перерывами на еду. Поначалу Леон явно опережал Владека, но Владек так решительно боролся с книгами, что через несколько недель разрыв стал уменьшаться. Одновременно между мальчиками крепли отношения дружбы и соперничества. Немецкий и польский учителя с трудом воспринимали сына барона и сына охотника как равных, но с неохотой признавали, что Котовский сделал правильный выбор. Впрочем, отношение учителей к Владеку никогда не волновало его, поскольку он видел: Леон относился к нему как к ровне.

Барон дал знать, что доволен продвижением в учёбе, которого добились мальчики, и время от времени присылал Владеку одежду и игрушки. Первоначальное бесстрастное восхищение бароном на расстоянии сменилось уважением, и, когда мальчику пришло время вернуться в домишко в лесу, чтобы встретить с отцом и матерью Рождество, он сильно расстроился от предстоящей разлуки с Леоном.

Его волнения были обоснованными. Несмотря на то, что он был рад видеть мать, даже короткого срока в три месяца в замке барона было достаточно, чтобы у него раскрылись глаза на недостатки его прежнего дома, о которых он раньше и не догадывался. Праздники никак не кончались. Владек чувствовал, что задыхается в тесном домишке, состоящем из одной комнаты и чердака, ему не нравилась здешняя еда, подаваемая в таких скудных количествах и поедаемая большей частью руками. Кроме того, в замке никто не делил на девятерых. Через две недели Владек уже не мог дождаться, когда вернётся к Леону и барону. Каждый день он проходил шесть вёрст до замка и не мог отвести глаз от стен, окружавших имение.

Флорентина восприняла возвращение гораздо спокойнее, она не могла понять, что их жилище больше никогда не будет домом для Владека. Яцек не знал, как относиться к мальчику, который теперь был прилично одет, прилично говорил и в свои шесть лет рассуждал о вещах, в которых его отец ничего не понимал, да и не хотел понимать. Ему казалось, что мальчик ничего не делает, только читает книги целыми днями. Что же из него получится? Если человек не умеет колоть дрова или поймать зайца, как он сможет честно заработать себе на жизнь? Он тоже не мог дождаться, когда кончатся праздники.

Елена была горда за Владека и поначалу не хотела замечать, что между ним и остальными детьми пролегла черта. Но, в конце концов, этого избежать не удалось. Как-то вечером Стефан и Франтишек играли в солдатиков, выступая генералами противостоящих армий, а когда Владек попросился к ним, отказали.

– Почему меня никогда не берут в игру? – закричал Владек. – Я тоже хочу научиться воевать.

– Потому что ты не наш, – заявил Стефан. – Ты ненастоящий наш брат.

Наступило долгое молчание, после которого Франтишек добавил:

– Отец никогда не хотел тебя оставлять, только мать заступилась за тебя.

Владек неподвижно стоял, смотря на детей, выискивая глазами Флорентину.

– Что Франтишек имеет в виду, когда говорит, что я не ваш брат? – потребовал он ответа.

Так Владек наконец узнал тайну своего рождения и понял, почему он так отличается от своих братьев и сестёр. Его теперь угнетало расстройство матери по поводу того, что он стал совсем закрытым, но в душе Владек был рад новому знанию. Он вышел из другого племени, где не знают убогости охотничьей жизни, у него другая кровь и дух, для которого нет преград.

Когда злосчастные праздники кончились и Владек с радостью вернулся в замок, Леон встретил его с распростёртыми объятиями. Для него, изолированного от общества богатством своего отца, как Владек – нищетой охотника, это тоже было безрадостное Рождество. С этого времени мальчики ещё больше сблизились и скоро стали неразлучными. Когда наступили летние каникулы, Леон упросил отца разрешить Владеку остаться в замке. Барон согласился, – ему самому начал нравиться этот мальчишка. Владек был переполнен счастьем и в будущем всего только один раз переступил порог жилища охотника.

Когда Владек и Леон заканчивали занятия, они играли. Их любимой игрой были прятки, а поскольку в замке было семьдесят две комнаты, то им редко приходилось прятаться дважды в одном и том же месте. Больше всего Владек любил прятаться в подвалах под замком, где человека можно было различить лишь в скудном свете, поступавшим через каменную решётку в верху стены. Но и тогда нужно было зажигать свечу, чтобы найти выход. Владек не знал, с какой целью было построено это подземелье, и никто из слуг не мог ему этого сказать, поскольку на их веку подвалами не пользовались.

Владек сознавал, что был ровней Леону только в классной комнате и не мог составить ему конкуренцию в играх, кроме шахмат. Неподалёку от имения протекала река Страхара, которая стала дополнительной площадкой для их игр. Весной они ловили в ней рыбу, летом купались, а зимой надевали коньки и гонялись друг за другом по льду. Флорентина сидела на берегу и с тревогой предупреждала их о местах, где лёд ещё тонок. Но Владек не слушал её и не раз проваливался.

Леон рос быстрым и сильным, хорошо бегал, хорошо плавал и, казалось, никогда не уставал и не болел. Владек в первый раз понял, что значит хорошо выглядеть и быть крепко сбитым. Когда он плавал, бегал и катался на коньках, то знал, что никогда не сможет и надеяться на то, чтобы угнаться за Леоном. Что ещё хуже, пупок Леона был почти незаметен, а у него выдавался вперёд и уродливо торчал посреди его пухлого тела. Владек проводил долгие часы в тишине своей комнаты, изучая в зеркало своё тело, задаваясь бесконечными вопросами «почему». В частности, почему ему достался только один сосок, тогда как у всех мальчиков, чью грудь он видел, сосков два, как того и требуют соображения симметрии человеческого тела. Иногда он лежал в кровати, не в силах заснуть, трогал себя за грудь, и слёзы жалости к самому себе лились на подушку. Наконец он засыпал с молитвой о том, чтобы завтра, когда он проснётся, всё изменилось. Но его молитвы оставались без ответа.

Каждый вечер Владек отводил время для физических упражнений, которые никто не видел, даже Флорентина. Он был решительным человеком и скоро научился держать себя так, чтобы казаться выше. Он укрепил руки и ноги и часто висел на стропиле в своей комнате в надежде, что это увеличит его рост, но Леон обгонял его, даже когда спал. Владеку пришлось примириться с тем, что он всегда будет на голову ниже сына барона и что никто, ничто и никогда не подарит ему ещё один сосок. Леон никогда не комментировал внешний вид своего друга, которым он слепо восхищался. Да и барон всё сильнее привязывался к этому темноволосому мальчику, заменившему младшего брата Леону, так трагично осиротевшему без матери, которая умерла от родов.

Каждый вечер оба мальчика обедали с бароном в огромном зале, а дрожащие огоньки свечей заставляли головы на стенах отбрасывать зловещие тени. Слуги бесшумно вносили и выносили огромные серебряные подносы с гусями, ветчиной, раками, бутылками прекрасных вин и фруктами, а иногда и мазуреками [1], которые Владек особенно любил. Затем барон отпускал слуг и рассказывал мальчикам разные случаи из польской истории, позволяя им сделать по глотку данцигской водки, в которой плавали маленькие листочки золота, ярко горящие в свете свечей. Владек, когда набирался храбрости, всегда просил рассказать о Тадеуше Костюшко.

– Это был великий патриот и герой, – отвечал ему барон. – Этот символ нашей борьбы за независимость. Он учился во Франции…

– …чей народ мы обожаем и любим так же, как мы ненавидим всех русских и австрияков, – добавлял Владек, которые от этой истории получал тем больше удовольствия, что знал её дословно.

– Кто кому рассказывает, Владек? – смеялся барон.

– …он воевал вместе с Джорджем Вашингтоном в Америке за свободу и демократию. В 1792 году он вёл поляков в бой при Дубенке. Когда наш недалёкий король Станислав Август оставил нас и перешёл на сторону русских, Костюшко вернулся на любимую родину, чтобы свергнуть иго царизма. Какую битву он выиграл, Леон?

– При Раклавице, а затем освободил Варшаву.

– Правильно, дитя моё. Но, увы, затем русским удалось собрать огромные силы, и в битве при Мацейовицах он был окончательно разбит и взят в плен. Мой прапрапрадед воевал рядом с ним, а потом под командованием Домбровского служил под знамёнами великого императора Наполеона Бонапарта.

– И за службу Польше он был сделан бароном, и этот титул с той поры носит ваша семья в память о тех великих днях, – сказал Владек с такой гордостью, как будто титул однажды должен был перейти к нему.

– Эти великие дни наступят снова, – тихо сказал барон. – Я молюсь за то, чтобы дожить до них.

Во время Рождества крестьяне имения собирались в замке, чтобы присутствовать на всенощном бдении. Барон возносил молитву своим красивым низким голосом, а потом все садились за стол, и Владек стеснялся ненасытного аппетита Яцека Коскевича, который наваливался на все тринадцать перемен блюд, начиная с борща и кончая пирожными и сливами, чтобы потом, как и в прежние годы, валяться дома с больным желудком.

После пира Владек с радостью раздавал подарки своим братьям и сёстрам: куклу – Софии, ножик – Йозефу и новое платье – Флорентине, – Владек сам выпросил у барона этот подарок.

– И вправду, – сказал Йозеф своей матери, получив от Владека подарок, – он не наш брат, мама.

– Нет, – ответила мать, – но он всегда будет моим сыном.

Всю зиму и весну 1914 года Владек набирался сил и знаний. Внезапно в июле немецкий учитель покинул замок, даже не попрощавшись, и ни один из мальчиков не мог сказать, почему. Им и в голову не приходило увязывать его отъезд с убийством в Сараеве эрцгерцога Франца Фердинанда студентом-анархистом, которого второй их учитель описывал в неожиданно торжественном тоне. Барон часто бывал молчаливым и задумчивым, и мальчики не знали, почему. Молодые слуги, друзья их игр, тоже стали исчезать из замка один за другим, и мальчики опять не знали, почему. К концу года Леон стал выше, а Владек – сильнее, и оба мальчика поумнели.

Летом 1915 года – время прекрасных ленивых дней – барон отправился в долгое путешествие в Варшаву, чтобы, как он сам сказал, привести свои дела в порядок. Он отсутствовал три с половиной недели, двадцать пять дней, которые Владек каждое утро отмечал в календаре в своей спальне; ему они показались целой вечностью. В день, когда барон должен был вернуться, оба мальчика отправились на железнодорожный вокзал в Слониме, чтобы его встретить. Домой они возвращались в молчании.

Владеку показалось, что величественный барон выглядел усталым и постаревшим. Всю следующую неделю барон вёл с управляющим быстрые тревожные разговоры, которые смолкали, как только в комнату входили Леон или Владек. Это было так непривычно и загадочно, что мальчики боялись, не они ли являются нечаянной причиной этих разговоров. Владек впал в отчаяние, что барон может отослать его в домишко охотника; мальчик всегда помнил, что там он – чужой.

Однажды вечером, через несколько дней после приезда, барон пригласил мальчиков прийти к нему в большой зал. Они тихонько вошли, дрожа от страха. Не пускаясь в объяснения, он сказал, что им предстоит долгое путешествие. Этот короткий разговор Владек запомнил на всю жизнь.

– Дети мои, – сказал барон низким срывающимся голосом, – милитаристы Германии и Австро-Венгрии окружили Варшаву и скоро будут здесь.

Владек тут же вспомнил непонятную фразу, которую их польский учитель сказал немецкому в последние дни их совместного проживания, и теперь повторил её: «Означает ли это, что, наконец, настал час угнетённых народов Европы?»

Барон нежно посмотрел на невинное лицо Владека.

– Наш национальный дух не исчез за сто пятьдесят лет угнетения и страданий, – сказал он. – Возможно, именно сейчас на карту поставлена судьба Польши, равно как и Сербии, но у нас нет сил, чтобы влиять на ход истории. Мы зависим от милости трёх империй, которые нас окружают.

– Мы сильны и можем воевать, – сказал Леон. – У нас есть деревянные мечи и щиты. Мы не боимся ни немцев, ни русских.

– Сын мой, ты только играл в войну. Но драться будут не дети. А мы теперь найдём тихий уголок, где будем жить, пока история не примет решения о нашей судьбе. Мы должны уехать как можно быстрее. Могу только молиться, чтобы на этом ваше детство не кончилось.

Леон и Владек были озадачены и взволнованы словами барона. Война казалась им захватывающим приключением, которое они, конечно же, пропустят, если уедут из замка. Слугам понадобилось несколько дней, чтобы упаковать имущество, а Владеку и Леону сказали, что в следующий понедельник они уезжают в их небольшой летний дом под Гродно. Мальчики продолжали свои занятия и игры, но теперь без присмотра; и в эти дни ни у кого в замке не было ни желания, ни времени, чтобы отвечать на их многочисленные вопросы.

В субботу уроки были только утром. Они переводили «Пана Тадеуша» Адама Мицкевича с польского на латынь, когда услышали стрельбу. Поначалу казалось, что это очередной охотник стреляет в имении, и они вернулись к поэзии. Но тут последовал второй залп, уже ближе, и внизу раздался крик. Они посмотрели друг на друга в изумлении: они ничего не боялись, поскольку никогда в своей короткой жизни не встречались с чем-то, чего надо было бы бояться. Учитель сбежал, оставив их одних, и тут раздался ещё один выстрел, уже в коридоре за дверью их комнаты. Мальчики сидели неподвижно, едва дыша от страха.

Внезапно дверь резко распахнулась, и в комнату вошёл человек, не старше их учителя, в сером солдатском мундире и стальной каске. Солдат кричал на них по-немецки, желая знать, кто они такие, но ни один из мальчиков не отвечал, хотя они знали язык и могли говорить на нём не хуже, чем на родном. За спиной у первого появился ещё один солдат, а первый подошёл к мальчикам, схватил их за шеи и, как цыплят, вытащил в коридор, а оттуда – вниз в холл и далее – в сад, где они увидели истерически рыдающую Флорентину, уставившуюся на газон перед ней. Леон не смог поднять глаз и уткнулся в плечо Владека. Владек же со смесью любопытства и ужаса смотрел на ряд мёртвых тел, в основном слуг, которые лежали вниз лицом. Его заворожил вид усатого профиля в луже крови. Это был охотник. Владек ничего не чувствовал, а Флорентина продолжала кричать.

– Папа там? – спросил Леон. – Папа там?

Владек ещё раз осмотрел тела и возблагодарил Бога, что барона Росновского не видно. Он собирался сказать Леону эту добрую новость, когда к ним подошёл солдат.

– Wer hat gesprochen? – спросил он в ярости.

– Ich [2], – дерзко ответил Владек.

Солдат поднял винтовку и с силой опустил приклад на голову Владека. Он упал на землю, и кровь полилась по его лицу. Где барон, что происходит, почему с ними так обращаются? Леон навалился на Владека, чтобы прикрыть его, и солдат, намеревавшийся второй удар нанести Владеку в живот, изо всей силы ударил Леона по затылку.

Оба мальчика лежали неподвижно. Владек – потому, что ещё не оправился от удара и не мог вылезти из-под тяжёлого тела Леона, а Леон – потому, что был мёртв.

Владек не слышал, как другой солдат ругает их мучителя за то, что он сделал. Они подняли Леона, но Владек вцепился в него изо всех сил. Двум солдатам пришлось силой отрывать его от тела друга, которое тоже бросили лицом в траву. Его же вместе с горсткой выживших, испуганных людей отвели назад в замок и бросили в подвал.

Никто не разговаривал из страха оказаться среди тел на траве, пока двери подвала не закрыли на засов и последние звуки солдатских голосов перестали быть слышны. И тогда Владек сказал: «О боже». В углу, прислонившись спиной к стене, сидел барон, невредимый, но оглушённый, глядя в пространство перед собой, оставленный в живых потому, что завоевателям нужен был кто-то, чтобы присмотреть за пленными. Владек подошёл к нему, и они пристально поглядели друг на друга, как тогда, в первый день их встречи. Владек протянул ему руку, – и так же, как и в тот день, барон пожал её. Владек видел, как по гордому лицу барона текут слёзы. Никто из них не произнёс ни слова. Они оба потеряли человека, которого любили больше всего на свете.

6

Уильям Каин рос очень быстро, и все, кто его видел, считали его чудесным ребёнком. В годы раннего детства Уильяма это были главным образом очарованные им родственники и обожающие слуги.

Весь верхний этаж дома Каинов, построенного в восемнадцатом веке на площади Луисбург на Бикон-Хилл, был превращён в детскую комнату, набитую игрушками. Дальняя спальня и гостиная были отведены нанятой няньке. Этаж был достаточно далеко от кабинета Ричарда Каина, и он оставался в неведении относительно таких проблем, как режущиеся зубки, мокрые пелёнки и постоянный крик голодного и оттого непослушного ребёнка. Первый звук, первый зуб, первый шаг и первое слово были занесены матерью Уильяма в фамильную книгу вместе с данными о том, как он набирал вес и рост. Анна была удивлена, как мало отличались эти данные от данных любого другого ребёнка, с родителями которого она вступала в контакт на Бикон-Хилл.

Выписанная из Англии няня воспитывала ребёнка по режиму, который привёл бы в восторг сердце прусского кавалерийского офицера. Отец Уильяма навещал его каждый вечер в шесть часов. Поскольку он не хотел обращаться к ребёнку с сюсюканьями, он не разговаривал с ним вообще, оба они просто смотрели друг на друга. Уильям хватал отца за указательный палец, которым он с такой ловкостью водил по балансовым ведомостям, и крепко его сжимал. Ричард позволял себе улыбку.

В конце первого года процедура слегка изменилась, и мальчику разрешалось спускаться вниз, чтобы встретиться с отцом. Ричард садился в кресло из малиновой кожи, наблюдая за тем, как его первенец ползает на четвереньках под столами и стульями, появляясь там, где его ждали меньше всего, из чего Ричард сделал вывод, что ребёнок, несомненно, станет сенатором. Свои первые шаги Уильям сделал в тринадцать месяцев, держась за фалды отцовского пальто. Его первым словом было «дада», которое порадовало всех, включая бабушку Каин и бабушку Кэббот, которые регулярно навещали их. Они не возили коляску, в которой он перемещался по Бостону, но соизволяли гулять на шаг позади няни в парке по вечерам в четверг, осуждающе смотря на малышей с менее дисциплинированной свитой.

Когда прошло два года, обе бабушки посовещались и пришли к выводу, что пора бы завести для Уильяма брата или сестру. Анна сделала им одолжение и забеременела. Однако на четвёртом месяце он вдруг захворала и начала чувствовать себя всё хуже.

Доктор Макензи прекратил улыбаться, когда закончил обследование будущей матери. В диагнозе он написал «преэклампсия?» и не был удивлён, когда Анна выкинула на шестнадцатой неделе.

– Анна, дорогая, причина того, что вы чувствовали себя нехорошо, заключается в вашем высоком кровяном давлении, – скажет он Анне позже. – Оно могло бы стать ещё выше, продолжайся беременность и дальше. Боюсь, у докторов ещё нет решения проблемы с кровяным давлением. Мы и знаем-то о нём не слишком много, – только то, что это очень опасно, особенно для беременной женщины.

Анна удержалась от слёз, размышляя о том, что значило бы для неё отсутствие других детей в будущем.

– Но такое, конечно, не случится в моей следующей беременности? – спросила она, выстраивая фразу так, чтобы расположить доктора к благоприятному ответу.

– Я бы удивился, если будет иначе, дорогая. Мне жаль, что приходится говорить вам эти слова, но я решительно советую вам воздержаться от новых беременностей.

– Если на несколько месяцев я подурнею, я потерплю, если это будет значить…

– Я не говорю о внешнем виде, Анна. Я говорю о том, что не стоит излишне рисковать своей жизнью.

Это был тяжёлый удар для Ричарда и Анны, – они оба сами были единственными детьми в семье из-за безвременной кончины их отцов и собирались произвести такое количество детей, которое соответствовало бы потребностям дома и бизнеса в следующем поколении. «А что ещё делать молодой женщине?» – спросила бабушка Кэббот бабушку Каин. Но больше никто не упоминал о возникшей проблеме, и всё внимание сосредоточилось на Уильяме.

Ричард, ставший президентом банка «Каин и Кэббот» и компании доверительного управления фондом того же названия, когда в 1904 году умер его отец, был всецело занят делами банка. Банк, расположенный на Стэйт-стрит, был символом архитектурной и финансовой солидности и имел отделения в Нью-Йорке, Лондоне и Сан-Франциско. Сан-францисское доставило Ричарду немалую головную боль вскоре после рождения Уильяма, когда оно – вместе с Национальным банком Крокера и «Банком Калифорнии» – рухнуло, причём не в финансовом смысле, а буквально – во время знаменитого землетрясения в 1906-м. Ричард, как от природы осторожный человек, был полностью застрахован в лондонском «Ллойде». Джентльмены до мозга костей, они выплатили всё до цента, и Ричард отстроился снова. И тем не менее, это был тяжёлый год, половину которого он провёл, живя в вагоне поезда, за четыре дня покрывавшего путь от Бостона до Сан-Франциско, где Ричард надзирал за строительством. Он открыл новый офис на Юнион-сквер в октябре 1907 года, и как раз вовремя: нужно было срочно уделить внимание другим проблемам, связанным с Восточным побережьем. Началось не очень масштабное, но постоянное изъятие вкладов из небольших нью-йоркских банков, многие мелкие конторы были на грани банкротства. Дж. П. Морган, легендарный председатель могущественного банка, носящего его имя, пригласил Ричарда поучаствовать в консорциуме, созданном для преодоления кризиса. Ричард согласился, и их смелое решение оправдало себя. Проблема стала рассасываться, но поначалу у Ричарда было несколько бессонных ночей.

С другой стороны, Уильям спал здоровым сном, не догадываясь о землетрясениях и падающих банках. В конце концов, в этом мире были лебеди, которых нужно кормить, и бесчисленные поездки в Милтон, Бруклин и Беверли, где его показывали знатным родственникам.

Ранней весной следующего года Ричард приобрёл себе новую игрушку в обмен на осторожное вложение капитала в человека по имени Генри Форд, который утверждал, что может построить автомобиль для народа. Банк пригласил мистера Форда на обед, и Ричард получил предложение приобрести модель «Т» за замечательную цену в восемьсот пятьдесят долларов. Генри Форд заверил Ричарда, что, если банк поддержит его, цена в течение нескольких следующих лет опустится до трёхсот пятидесяти долларов, и все будут покупать его машины, обеспечивая большие прибыли тем, кто поможет ему сейчас. Ричард помог ему, и это стало его первым опытом вложения солидных денег в человека, который хотел удешевить свой товар вдвое.

Ричард поначалу побаивался, как бы его автомобиль – пусть и абсолютно чёрный – не показался неподходящим для президента банка, но восхищённые взгляды пешеходов, которые притягивала к себе машина, убедили его в обратном. Развивая скорость полтора десятка километров в час, она была шумнее, чем лошадь, но за ней не водилось свойства оставлять навозные яблоки посреди улицы. Он поругался с Фордом лишь однажды, когда тот не прислушался к его совету сделать модель «Т» разноцветной. Форд настаивал, что каждый автомобиль будет чёрным, чтобы не повышать цену. Анна, более чувствительная к мнению изысканного общества, не садилась в машину до тех пор, пока Кэбботы не купили такую же себе.

Уильям же обожал автомобиль и думал, что его купили на замену его коляске, ставшей ненужной по причине отсутствия мотора. Он также предпочитал няню шофёру в очках и фуражке. Бабушка Каин и бабушка Кэббот заявили, что никогда не сядут в эту ужасную машину, и сдержали свои слова, хотя стоит отметить, что бабушка Каин во время своих похорон путешествовала именно на машине, но она об этом так и не узнала.

В течение следующих двух лет банк набирал силу и рост, так же как и фигура Уильяма. Американцы опять вкладывали деньги в расширение производства, в «Каин и Кэббот» поступали значительные суммы, которые затем инвестировались в такие проекты, как, например, кожевенный завод в Лоуэлле, штат Массачусетс. Ричард наблюдал за ростом своего банка и своего ребёнка с понятным удовлетворением. На пятый день рождения сына он избавил его от женских рук, наняв за четыреста пятьдесят долларов в год частного учителя, мистера Монро, которого сам отобрал из восьми кандидатур, – их список был заранее подготовлен его личным секретарём. Монро должен был подготовить Уильяма к поступлению в школу Святого Павла, когда ему исполнится двенадцать. Уильяму Монро сразу понравился, но он счёл его очень умным и слишком старым, хотя на самом деле тому было двадцать три года, и у него был диплом второй степени Эдинбургского университета по английскому языку.

Уильям быстро научился бегло читать и писать, но предметом его главного интереса стали числа. Единственная его жалоба состояла в том, что из восьми его ежедневных уроков только один был арифметикой. Уильям очень скоро указал отцу, что одна восьмая часть рабочего времени – это слишком мало для человека, который собирается когда-нибудь стать президентом банка.

Чтобы компенсировать недальновидность учителя, Уильям ходил по пятам за всеми досягаемыми родственниками и просил их задавать ему примеры для устного счёта. Вскоре оказалось, что бабушку Кэббот невозможно убедить в том, что деление целого числа на четыре даёт тот же результат, что и умножение его на одну четверть: в её руках эти два действия часто давали различные результаты. А бабушка Каин очень старалась и мужественно пыталась справиться с простыми дробями, сложными процентами и проблемой раздела восьми кексов между девятью детьми.

«Бабушка, – сказал Уильям ласково, но твёрдо, когда та не смогла найти решение очередной его задачки, – купи мне логарифмическую линейку, и я не буду беспокоить тебя».

Она была поражена ранним развитием своего внука, но купила ему просимую игрушку, хотя и не была уверена, что он умеет ею пользоваться. Так бабушка Каин впервые в своей жизни узнала самый простой способ решения любой проблемы.

У Ричарда стали появляться проблемы на востоке. Председатель Лондонского филиала скончался на рабочем месте, и Ричард почувствовал, что его присутствие необходимо на Ломбард-стрит. Он предложил Анне сопровождать его вместе с Уильямом в Европу, что пойдёт мальчику на пользу: он побывает во всех местах, о которых ему так много рассказывал мистер Монро. Анна, ни разу не бывавшая в Европе, набила три огромных корабельных чемодана элегантными и дорогими новыми платьями, в которых собиралась завоёвывать Старый Свет. Уильям же посчитал, что со стороны матери будет несправедливо не разрешить ему взять с собой такую необходимую в путешествии вещь, как велосипед.

Каины на поезде доехали до Нью-Йорка, чтобы сесть на «Аквитанию», отправлявшуюся в Саутгемптон. Анна ужаснулась при виде множества уличных торговцев-иммигрантов и была счастлива подняться на борт и расположиться в своей каюте. А Уильям был поражён строениями Нью-Йорка, ведь до того момента он считал, что самым большим зданием в Америке, а может быть, и в мире является банк его отца. Он хотел купить розово-жёлтое мороженое, которое разносил человек в белом одеянии и соломенной шляпе, но отец и слышать об этом не захотел, да у Ричарда и денег-то в кармане никогда не было.

Мальчик с первого взгляда влюбился в огромное судно и быстро подружился с капитаном, который показал ему все отсеки этой примы компании «Кунард». Ричард и Анна, которые сидели, естественно, за капитанским столом, перед долгим путешествием посчитали необходимым извиниться за то, что их сын отнимает так много времени у экипажа.

«Ничего страшного, – ответил седобородый капитан. – Мы с Уильямом уже стали хорошими друзьями. Жаль, не смог ответить на все его вопросы относительно времени, скорости и расстояний. Мне придётся каждый вечер брать уроки у старшего механика, чтобы обрести уверенность в своих знаниях».

«Аквитания» вошла в пролив Солент, чтобы пришвартоваться в Саутгемптоне после шестидневного путешествия. Уильям не хотел покидать судно, и слёзы уже казались неизбежными, если бы не восхитительный вид «Серебряного призрака» – «Роллс-Ройса», ждавшего их на причале с шофёром, готовым умчать их в Лондон. Ричард принял моментальное решение отправить эту машину в Нью-Йорк по окончании поездки, и это было самое экстравагантное из его решений. Анне он объяснил – довольно неубедительно, – что хочет показать её Генри Форду.

В Лондоне семейство Каин остановилось в гостинице «Ритц» на Пиккадилли, что было недалеко от офиса Ричарда в Сити. Пока Ричард был занят, Анна использовала момент для того, чтобы показать Уильяму лондонский Тауэр, Букингемский дворец и смену караула гвардейцев. Уильяму всё показалось «отличным» – за исключением английского акцента, который он не понимал.

– Почему они говорят не так, как мы, мама? – потребовал он ответа и с удивлением услышал, что вопрос чаще задают обратный, поскольку «они» появились раньше. Больше всего Уильяму нравилось наблюдать за солдатами, стоящими на карауле у Букингемского дворца, – в красных мундирах с блестящими бронзовыми пуговицами. Он попытался заговорить с ними, но те смотрели в пустоту и даже не моргали.

– А мы можем забрать одного домой? – спросил он у матери.

– Нет, дорогой, они стоят здесь, чтобы охранять короля.

– Но у него их так много, можно мне взять одного?

В качестве «особого знака внимания» – так говорила Анна, – Ричард позволил себе во второй половине дня отвезти жену и сына в Вест-Энд на представление традиционного театра английской пантомимы под названием «Джек и бобовый росток», которое давали на лондонском ипподроме. Уильяму сразу понравился Джек, и он был готов срубить каждое дерево вокруг себя, воображая, что на нём прячется великан. После спектакля они пили чай в «Фортнум энд Мэйсон» на Пиккадилли, и Анна позволила Уильяму две булочки со взбитыми сливками и новомодную штучку под названием «пончик». На следующий день Уильяма пришлось опять вести в чайную комнату «Фортнума», чтобы он съел ещё «пончиков со сливками», как он их называл.

Однако праздник для Уильяма и его матери пролетел быстро, а Ричард, довольный успехами на Ломбард-стрит и новым управляющим, начал подбирать день для их возвращения. Из Бостона ежедневно приходили телеграммы, которые заставляли его спешить на своё место председателя. И вот когда одна из них сообщила, что на хлопкоперерабатывающем заводе в Лоуренсе, штат Массачусетс, забастовало двадцать пять тысяч рабочих, а его банк сделал большие вложения в это предприятие, он принял решение отправляться через три дня.

Уильяму не терпелось вернуться домой, рассказать мистеру Монро обо всех восхитительных вещах, которые он делал в Англии, и вновь встретиться с бабушками. Он был уверен, что те никогда не ходили в настоящий театр с живыми актёрами и простой публикой. Анна тоже была бы счастлива попасть домой, хотя поездка ей нравилась не меньше, чем Уильяму, поскольку её платья и красота с восторгом были приняты островитянами Северного моря, обычно не склонными к выставлению своих мнений напоказ.

В качестве последней радости за день до отплытия Анна взяла Уильяма на чай, который устраивала жена новоназначенного председателя лондонского филиала банка Ричарда. У неё тоже был сын восьми лет по имени Стюарт, и Уильям после двух недель, в течение которых они играли вместе, привык к своему новому другу и стал считать его неотъемлемой частью своей жизни. Чаепитие, впрочем, оказалось несколько скомканным, поскольку Стюарт чувствовал себя неважно, и Уильям – из солидарности со своим новым приятелем – сказал, что собирается болеть тоже. Анна и Уильям возвратились в «Ритц» раньше, чем планировали. Однако Анну это не слишком выбило из колеи, поскольку у неё появилось время приглядеть за укладкой своих чемоданов, а недомоганию Уильяма она не придала большого значения, считая, что он просто подражает Стюарту. Но когда вечером она отправляла сына спать, то обнаружила, что он не говорил попусту и у него и в самом деле высокая температура. За ужином она сказала об этом Ричарду.

– Возможно, он перевозбудился при мысли о возвращении домой, – ответил он не слишком уверенно.

– Надеюсь, что так, – сказала Анна, – не хотелось бы везти его больным.

– Да он оправится к завтрашнему дню, – сказал Ричард не допускающим возражений тоном, но когда Анна пришла утром будить сына, то обнаружила, что он весь покрыт красными пятнами, а температура поднялась выше сорока градусов. Гостиничный врач диагностировал корь и вежливо, но настойчиво запретил Уильяму какие бы то ни было морские путешествия не только ради него самого, но и для спокойствия других пассажиров. Не оставалось ничего, как уложить его в кровать, обложить грелками и дожидаться следующего корабля. Ричард не смог позволить себе трёхнедельную задержку и решил отправляться по плану. Анна произвела необходимые перемены в бронировании билетов. Уильям умолял отца взять его с собой: двадцать один день ожидания, пока «Аквитания» вернётся в Саутгемптон, казались ребёнку вечностью. Ричард был непреклонен, нанял сиделку для ухода за Уильямом и убедил мальчика, что он плохо себя чувствует.

Анна проводила Ричарда до Саутгемптона в новом «Роллс-Ройсе».

– Мне будет одиноко в Лондоне без тебя, Ричард, – сказала она застенчиво при прощании, рискуя заработать замечание в излишней эмоциональности.

– Что же, дорогая, мне тоже будет одиноко без тебя в Бостоне, – сказал он, хотя мысли его уже занимали бастующие рабочие.

Анна вернулась в Лондон поездом, размышляя о том, чем же она займётся ближайшие три недели. Ночь Уильям провёл лучше, и утром пятна уже не казались такими зловещими. Однако и доктор, и сиделка были единодушны: он должен оставаться в постели. Анна воспользовалась дополнительным временем, чтобы писать длинные письма родным. Уильям, несмотря на протесты, остался в постели, но во вторник он проснулся рано и отправился в комнату матери вполне восстановившим силы. Он забрался к ней в кровать, и его холодные руки тут же разбудили её. Она с огромным облегчением увидела, что он совершенно выздоровел. Она позвонила и заказала завтрак в постель им обоим – вольность, которой отец Уильяма никогда бы не потерпел.

Послышался негромкий стук, и человек в красной, шитой золотом ливрее внёс огромный серебряный поднос с завтраком. На нём были яйца, бекон, помидоры, тосты и мармелад – настоящий пир. Уильям жадно смотрел на еду, он уже и не помнил, когда ел по-настоящему. Анна равнодушно взглянула на утреннюю газету. Живя в Лондоне, Ричард ежедневно читал «Таймс», поэтому менеджеры отеля решили, что ей она тоже понадобится.

– Ой, смотри, – сказал Уильям, уставившись на фотографию на первой полосе, – папин корабль. А что такое ка-та-стро-фа, мама?

Во всю ширину газетного листа была помещена фотография «Титаника».

Анна, не думая о том, уместно ли такое поведение для члена семьи Лоуэллов или Кэбботов, залилась слезами. Они несколько минут сидели в постели, обняв друг друга. Уильям не мог сказать, почему. Анна поняла, что они оба потеряли человека, которого любили больше всего на свете.

Отец молодого Стюарта, сэр Пирс Кэмпбелл, прибыл в сто седьмой номер отеля «Ритц» почти сразу же. Он подождал в гостиной, пока вдова переоденется в своё единственное чёрное платье. Уильям тоже оделся, всё ещё не понимая, что такое «катастрофа». Анна попросила сэра Пирса объяснить весь смысл новости её сыну, который говорил: «Я хотел быть на корабле с ним, но меня не пустили». Он не плакал, потому что не верил, что что-то может убить его отца. Он окажется в числе спасшихся.

За всю свою карьеру политика, дипломата и бизнесмена, возглавившего лондонский филиал банка «Каин и Кэббот», сэр Пирс никогда не встречался с подобным самообладанием в таком юном существе. Много лет спустя он говаривал, что такое присутствие духа даётся немногим. Оно было дано Ричарду Каину и унаследовано его единственным сыном.

Списки спасшихся поступали время от времени из Америки, и Анна проверяла и перепроверяла их. Однако каждый раз в них отсутствовало имя Каина, он считался пропавшим без вести, видимо, утонувшим. Прошла ещё неделя, и даже Уильям почти потерял надежду на то, что его отец спасётся.

Анна с трудом заставила себя подняться на борт «Аквитании», но Уильям горел непонятным желанием выйти в море. Час за часом он просиживал на прогулочной палубе, осматривая пустую поверхность воды.

– Завтра я обязательно найду его, – обещал он матери сначала уверенно, затем всё более сомневающимся тоном.

– Уильям, никто не может выжить в Атлантике в течение трёх недель.

– Даже мой отец?

– Даже твой отец.

Когда Анна вернулась в Бостон, обе бабушки ждали её в Красном доме, исполненные чувства обязанности, которая свалилась на них.

Ответственность опять перешла в руки бабушек. Анна пассивно отнеслась к своему положению собственника. У неё в жизни почти не осталось иных целей, кроме Уильяма, чья судьба теперь находилась в её руках. Уильям был вежлив, но на сотрудничество не шёл. Днём он тихо сидел на уроках мистера Монро, а по ночам плакал на коленях у матери.

– Ему не хватает компании других детей – только и всего, – сказали бабушки решительно, уволили мистера Монро и няньку, а Уильяма отправили в школу в Сэйр, надеясь на то, что вступление в реальный мир и компания других детей вернут его в прежнее состояние.

Огромную часть своего состояния Ричард оставил Уильяму, предусмотрев семейное доверительное управление имуществом до тех пор, пока Уильяму не исполнится двадцать один год. Существовало и дополнение к завещанию. Ричард указывал, что Уильям должен стать председателем правления банка «Каин и Кэббот» заслуженно. Это было единственным местом в завещании отца, которое вдохновляло Уильяма, потому что всё остальное он получал по праву рождения. Анна получала пятьсот тысяч долларов капитала и пожизненные выплаты в размере ста тысяч долларов в год после вычета налогов, но эта выплата прекращалась, если бы она вышла замуж ещё раз. Она также получала дом на Бикон-Хилл, летний дом на побережье, дом в штате Мэн и небольшой островок неподалёку от полуострова Кэйп Код. Все это должно было перейти к Уильяму после смерти матери. Обе бабушки получили по двести пятьдесят тысяч долларов и письма, которые не оставляли сомнения в том, какие обязанности возлагались на них, если Ричард умрёт раньше них. Банк должен был заниматься доверительным управлением семейным состоянием, а крёстные родители Уильяма выступали в качестве компаньонов. Ежегодный доход от такого управления должен был вкладываться в надёжные предприятия.

Прошёл целый год, прежде чем бабушки сняли траур, и, хотя Анне было всего двадцать восемь лет, она впервые в жизни выглядела на свои годы.

В отличие от Анны, бабушки скрывали своё горе от Уильяма, пока он не упрекнул их в этом.

– Разве ты не скучаешь по моему папе? – спросил он как-то бабушку Каин, глядя на неё синими глазами, которые заставляли вспоминать глаза её собственного сына.

– Почему, скучаю, дитя моё, но он сам не хотел бы, чтобы мы просто сидели и горевали впустую.

– Но я хочу, чтобы мы всегда помнили о нём – всегда! – сказал Уильям дрожащим голосом.

– Уильям, я должна впервые поговорить с тобой как со взрослым человеком. Мы всегда будем хранить в наших душах память о нём, а ты должен выполнить своё предназначение, оправдав те надежды, которые возлагал на тебя твой отец. Ты теперь глава семьи и наследник огромного состояния. Поэтому ты должен в труде готовить себя к этому наследию в том же духе, как твой отец приумножал его для тебя.

Уильям ничего не ответил. Зато теперь у него была цель в жизни, которой раньше ему не хватало, и он поступил так, как советовала ему бабушка. Он научился жить со своей скорбью, не жалуясь на неё, и с того момента начал упорно заниматься в школе, довольный только тогда, когда его успехи производили впечатление на бабушку Каин. Он прекрасно успевал по всем предметам, а по математике был первым не только в классе, но намного опережал и более старших ребят. Он решил превзойти успехи своего отца. Мать стала ему ещё ближе, а сам он начал настолько подозрительно относиться ко всем, кто не входил в состав семьи, что его считали одиночкой и – совершенно несправедливо – снобом.

На его седьмой день рождения бабушки решили, что для Уильяма настала пора познакомиться с сущностью денег. Поэтому они позволили ему иметь карманные деньги в размере одного доллара в неделю, но настояли, чтобы он вёл учёт каждого израсходованного цента. Имея это в виду, они подарили ему книгу учёта доходов и расходов в зелёном кожаном переплёте за девяносто пять центов, которые они вычли из еженедельного пособия в один доллар. Начиная со второй недели бабушки утром каждой субботы делили этот доллар. Уильям пятьдесят центов вкладывал, двадцать тратил на себя, десять – на благотворительность по своему усмотрению, а двадцать откладывал в резерв. В конце каждого квартала бабушки просматривали кассовую книгу и его письменные отчёты по всем сделкам. По истечении первых трёх месяцев Уильям уже был готов сам вести отчётность. Он пожертвовал доллар и двадцать центов на бойскаутов, скопил четыре доллара и попросил бабушку Каин положить их на накопительный счёт в банке своего крёстного отца Дж. П. Моргана. Ещё три доллара и восемь центов он истратил без отчёта и доллар отложил в резерв. Кассовая книга сделалась источником большого удовлетворения для бабушек: стало ясно, что Уильям, несомненно, сын Ричарда Каина.

В школе у Уильяма было мало друзей, в частности, потому, что он стеснялся заводить отношения с кем-то, кроме Кэбботов, Лоуэллов или детей из более богатых семей, чем его собственная. Это резко ограничивало его выбор, и он стал несколько погружённым в себя, что огорчало Анну, желавшую, чтобы Уильям вёл как можно более нормальный образ жизни, и в душе не одобрявшую ни кассовой книги, ни программы инвестиций. Анна предпочла бы, чтобы у Уильяма было много молодых друзей, а не старых советчиков, чтобы он пачкался и получал на улицах синяки, чтобы он заводил лягушек и черепах, а не покупал акции и изучал отчёты компаний, короче, чтобы он был таким же, как и все остальные мальчики. Но ей всегда недоставало смелости сказать о своих мыслях; впрочем, бабушкам были неинтересны все остальные мальчики.

На свой девятый день рождения Уильям представил бабушкам книгу доходов и расходов для второй ежегодной ревизии. Книга в зелёном кожаном переплёте показывала, что за два года он накопил пятьдесят долларов. Уильям был особенно счастлив обратить внимание бабушек на графу В-6, показывавшую, что он продал акции банка Моргана сразу же после того, как услышал о смерти великого финансиста, потому что помнил, как упали в цене бумаги отцовского банка после того, как было объявлено о его смерти.

Бабушки были приятно удивлены и разрешили Уильяму продать свой старый велосипед и купить новый, после чего у него ещё оставался капитал в размере ста долларов, которые бабушки вложили от его имени в компанию «Стандард Ойл» из Нью-Джерси, поскольку, по словам Уильяма, её акции будут только расти. Он внимательно вёл книгу доходов и расходов вплоть до своего двадцать первого дня рождения. Если бы его бабушки дожили до того дня, он был бы горд показать им последнюю графу в правой колонке, которая называлась «активы».

7

Владек был единственным из оставшихся в живых, кто хорошо знал внутреннее устройство подвала. Ещё в те дни, когда он играл с Леоном в прятки, он проводил в подвале многие счастливые часы свободы, которую ему дарила маленькая каменная комната. Тогда он не догадывался, что это знание очень пригодится ему.

Всего в подвале было четыре комнаты на двух уровнях. Две комнаты – одна побольше и одна поменьше – находились на втором этаже подвала. Та, что поменьше, подходила к стене замка, в неё через каменную решётку наверху пробивался скудный свет. Спустившись пятью ступеньками ниже, можно было попасть в две другие комнаты, в которых была полная темнота и застоявшийся воздух. Владек отвёл барона в меньшую комнату наверху, где тот сел в углу, не говоря ни слова и не двигаясь. Тогда мальчик попросил Флорентину лично присмотреть за бароном.

Поскольку Владек был единственным человеком, который осмеливался оставаться в одной комнате с бароном, слуги никогда не ставили под сомнение его власть над ними. Вот и получилось, что в свои девять лет он взял на себя ежедневную ответственность за своих сокамерников и стал хозяином в подвале. Он разделил оставшихся – двадцать четыре человека – на три группы, стараясь по возможности не разбивать семьи, и устроил смены по восемь часов каждая: восемь часов в верхних комнатах, подышать воздухом, поесть и заняться физическими упражнениями, восемь часов работы в замке на своих захватчиков и, наконец, восемь часов сна в одной из нижних комнат. Никто, кроме барона и Флорентины, не знал, когда Владек спит, поскольку он всегда встречал каждую возвращающуюся смену и провожал каждую заступающую на вахту. Еда раздавалась каждые двенадцать часов. Охрана передавала им бурдюк с козьим молоком, чёрный хлеб и пшено, а иногда – орехи, которые Владек делил на двадцать восемь частей, всегда отдавая удвоенную порцию барону, о чём тот так и не узнал. Новые обитатели подвала, чей послушный характер в условиях заключения превратился в оцепенение, не видели ничего странного в том, что девятилетний ребёнок управляет их жизнями.

Отправив очередную смену, Владек возвращался к барону в меньшую комнату. Поначалу он ждал от него приказов, но неподвижный взгляд его хозяина был столь же безжалостен и неприятен, хотя и по-своему, как глаза постоянно меняющихся немецких часовых. Барон не произнёс ни слова с момента, когда его посадили под арест в собственном доме. У него отросла длинная борода, перепутанными прядями спускавшаяся на грудь, а крепкое тело стало сдавать. Его когда-то гордые глаза теперь были безучастны. Владек с трудом мог вспомнить, как звучит любимый голос его благодетеля, и уже свыкся с мыслью, что никогда не услышит его снова. Через какое-то время он подчинился невысказанному желанию барона и хранил молчание в его присутствии.

Когда Владек жил в безопасности в замке, то не задумывался о прошедшем дне, так сильно он был занят всё время. Теперь же он не помнил, что делал в предыдущий час, поскольку ничего не менялось. Безнадёжные минуты складывались в часы, часы – в дни, а затем в месяцы, а потом он потерял им счёт. Только доставка еды, темнота или свет за окном говорили ему, что прошли очередные двенадцать часов, а сила света, порывы холодного ветра и лёд на стенах комнаты, таявший только с появлением солнца, говорили ему о смене времён года не хуже, чем уроки природоведения. В течение долгих ночей Владек всё отчётливее ощущал запах смерти, который пропитал даже самые отдалённые уголки четырёх комнат подвала и исчезал только при появлении солнца или с возвращением дождей – самого ожидаемого облегчения из всех.

После одного такого дождя, не прекращавшегося целый день, Владек и Флорентина воспользовались его результатами и умылись в луже воды, образовавшейся на каменном полу в верхней части подземелья. Ни один из них не заметил, что барон с интересом следил за Владеком, когда тот снял потёртую рубашку и начал кататься по полу, как собака, в луже чистой воды, растирая себя, пока на теле не появились белые полосы. Внезапно барон заговорил.

– Владек, – сказал он едва слышно надтреснутым голосом, – я плохо вижу тебя. Подойди поближе.

Владек был настолько ошеломлён звуком голоса своего благодетеля после такого длительного молчания, что даже не повернулся в его сторону. Но он сразу понял, что этот факт возвещает начало безумия, которое уже охватило двух стариков в подземелье.

– Подойди ко мне, мальчик.

Владек в страхе подчинился и встал перед бароном, который прищурил ослабевшие глаза и напряжённым движением потянулся к мальчику. Он провёл пальцем по груди Владека и с недоверием вгляделся в него.

– Владек, ты можешь объяснить этот небольшой дефект?

– Нет, господин барон, – смутился Владек, – он у меня с рождения. Моя приёмная мать говорила, что этот знак подарил мне Бог-отец.

– Глупая женщина. Этот знак тебе подарил твой собственный отец, – сказал барон мягко и опять на несколько минут погрузился в молчание.

Владек продолжал стоять перед ним.

Когда барон снова заговорил, его голос стал твёрдым:

– Сядь, мой мальчик.

Владек немедленно подчинился. И когда он сел, то опять заметил тяжёлый серебряный браслет, висевший у барона на запястье. Лучик света от окна заставил засиять в темноте подвала великолепную гравировку на нём – это был герб Росновских.

– Я не знаю, сколько времени немцы продержат нас здесь под замком. Поначалу я думал, что война закончится через несколько недель. Я ошибался, и теперь нам нужно смириться с мыслью, что она может продлиться очень долго. Исходя из этого, мы должны более конструктивно использовать наше время, поскольку я знаю, что моя жизнь подходит к концу.

– Нет, нет, – запротестовал Владек, но барон продолжил свою речь, как будто его не слышал:

– А твоя только началась. Поэтому я займусь твоим дальнейшим образованием.

В этот день барон больше ничего не сказал. Казалось, он размышляет над смыслом своих слов. Так Владек получил нового учителя, а поскольку у них не было возможности ни читать, ни писать, ему пришлось просто запоминать и повторять то, что говорил барон. Он выучил огромные отрывки из поэм Адама Мицкевича и Яна Кохановского и длинные куски из «Энеиды». В этом суровом кабинете Владек научился географии, математике и четырём языкам: русскому, немецкому, французскому и английскому. Но самыми счастливыми моментами в его жизни опять стали уроки истории. То была история нации, выжившей в условиях столетнего раздела, в атмосфере утерянных надежд на восстановление польского единства и новых мучений поляков после сокрушительного поражения Наполеона в России в 1812 году. Он познакомился с героическими легендами о старых и счастливых временах, когда король Ян Казимир посвятил Польшу Деве Марии после битвы под Ченстоховом, в которой он сокрушил шведов, и о том, как могущественный князь Радзивилл, владевший огромными земельными угодьями и страстно любивший охоту, поселил свой двор в замке близ Варшавы. Последний ежедневный урок Владека был посвящён истории Росновских. Вновь и вновь он слушал – и без устали был готов слушать опять – рассказ о том, как доблестный предок воевал в 1794 году под знамёнами Домбровского, а затем – в 1809 году – служил под началом самого Наполеона и в награду получил землю и титул барона. Он также узнал, что дед барона заседал в Совете Варшавы, а отец сыграл самостоятельную роль в строительстве новой Польши. Владек был несказанно счастлив, когда барон превращал подвал в учебный класс.

Охранники подвала менялись каждые четыре часа, а разговоры между ними и заключёнными были «strengst verboten» – строго запрещены. Но по обрывкам фраз из разговоров Владек узнавал о ходе войны, о том, что предпринимают Гинденбург и Людендорф, о революции в России и о её выходе из войны в соответствии с Брест-Литовским договором.

Покинуть подвал позволяла только смерть его обитателей. Дверь за последние два года открывалась девять раз, и Владек думал о том, не суждено ли ему провести остаток своих дней в этой грязной дыре, в безрезультатной борьбе с отчаянием, в обретении бесполезных знаний, так и не увидев свободы.

Барон продолжал учить его, несмотря на слабевшие зрение и слух, – Владек каждый раз должен был садиться всё ближе к нему.

Флорентине – его сестре, матери и ближайшему другу – труднее давалась борьба за выживание в подвале. Время от времени охрана давала ей ведро песка и несколько связок соломы, чтобы покрыть грязный пол, и тогда на несколько дней смрад становился менее сильным. В темноте вокруг них ползали насекомые в поисках упавших крох хлеба или картофеля, они несли с собой болезни, и с ними становилось ещё грязнее. Кислый запах разлагающейся человеческой мочи и экскрементов раздражал ноздри и постоянно вызывал у Владека болезненное состояние тошноты. Больше всего он хотел вымыться и часами сидел, уставившись в потолок подвала, вспоминая дымящуюся ванну и доброе, грубое мыло, которым пользовалась няня. Всё это было рядом с точки зрения расстояния, но очень далеко с точки зрения времени.

К весне 1918 года в подвале оставались в живых вместе с Владеком только шестнадцать из двадцати семи заключённых. К барону все относились как к хозяину, а во Владеке видели управляющего. Больше всего Владека беспокоила любимая Флорентина, которой исполнилось двадцать. Она уже давно отчаялась и была убеждена, что до конца своих дней останется в подвале. Владек никогда не признавался в её присутствии, что и он оставил надежды, и хотя ему было только двенадцать, он тоже начинал сомневаться в том, что имеет право на будущее.

Однажды вечером в начале осени Флорентина пришла к Владеку в большую комнату подвала.

– Тебя зовёт барон.

Владек быстро поднялся, предоставив раздел еды старшему слуге, и пошёл к старику. Барон испытывал сильную боль, и Владек с убийственной ясностью – как будто в первый раз – увидел, как болезнь разъела тело барона, превратила его в скелет, покрытый зелёными пятнами. Барон попросил воды, и Флорентина подала ему наполненный до половины кувшин, стоявший на кирпиче по ту сторону каменной решётки. Когда он перестал пить, то заговорил медленно и с видимым усилием.

– Ты видел смерть так часто, что ещё одна не будет значить для тебя слишком много. Признаюсь тебе, что я не боюсь покинуть этот мир.

– Нет, нет, так нельзя, – закричал Владек, впервые в жизни обнимая старика. – Мы почти победили. Не сдавайтесь, барон. Охранники заверяют нас, что война кончается и нас скоро освободят.

– Они говорят так уже много месяцев, Владек. Мы не можем верить им больше. В любом случае, боюсь, что у меня нет никакого желания жить в мире, который они создают. – Он помолчал, прислушиваясь к тому, как плачет мальчик. Поначалу барон хотел предложить ему собрать слёзы вместо питьевой воды, но затем он вспомнил, что они солёные, и посмеялся сам над собой. – Пригласи сюда моего дворецкого и старшего лакея, Владек.

Владек тут же подчинился, не понимая, зачем они нужны.

Слуг разбудили, и они предстали перед бароном. После трёх лет заключения сон становится наиболее доступным товаром. Они всё ещё носили свои ливреи, но теперь никто бы не узнал в них фамильные цвета Росновских – золотое шитьё на зелёном сукне. Они в молчании стояли, ожидая приказаний своего хозяина.

– Они пришли, Владек? – спросил барон.

– Да, господин барон. Вы видите их? – И тут Владек понял, что барон совершенно слеп.

– Подведи их ко мне, я хочу дотронуться до них.

Владек подвёл слуг к барону, и тот ощупал их лица.

– Садитесь, – скомандовал он. – Вы слышите меня?

– Да, господин барон.

– Меня зовут барон Росновский.

– Мы знаем, – простодушно ответил дворецкий.

– Не перебивайте меня, – сказал барон, – я собираюсь умирать.

Смерть стала настолько обыденной, что слуги не запротестовали.

– Я не могу составить нового завещания, поскольку у меня нет ни бумаги, ни пера, ни чернил. Поэтому я составлю новое завещание в вашем присутствии, а вы будете моими свидетелями, как это предписано древними законами Польши. Вы понимаете, о чём я говорю?

– Да, господин барон, – одновременно ответили два человека.

– Мой первенец, Леон, погиб. – Барон помолчал. – Поэтому я оставляю всё моё состояние мальчику, известному под именем Владек Коскевич.

Владек уже много лет не слышал свою фамилию и не сразу понял смысл слов барона.

– И в доказательство своего решения, – продолжил барон далее, – я передаю ему фамильный браслет.

Старик медленно поднял правую руку, снял браслет и протянул его Владеку, лишившемуся дара речи. Затем он крепко обнял его, проведя рукой по груди, чтобы убедиться, что это он.

– Мой сын, – сказал барон.

Владек разрыдался и всю ночь пролежал на руках у барона до тех пор, пока перестал слышать удары его сердца и почувствовал на своём теле, как цепенеют его пальцы.

Утром охранники забрали тело барона и позволили Владеку похоронить его рядом с сыном на семейном кладбище прямо напротив церкви. Когда тело опускали в неглубокую могилу, которую вырыл Владек, потёртая рубашка барона раскрылась и обнажила грудь, на которую уставился Владек.

У барона был только один сосок.

Так Владек Коскевич в возрасте двенадцати лет унаследовал шестьдесят тысяч акров земли, один замок, два имения, двадцать семь домов, ценную коллекцию картин, мебели, ювелирных изделий. И всё это – не выходя из маленькой каменной комнаты под землёй. С того дня все заключённые стали относиться к нему как к законному хозяину, хотя его владения заключались в четырёх подвальных камерах, его свиту составляли тринадцать больных слуг, а его единственной любовью была Флорентина.

Внешне жизнь его не изменилась. И вот однажды в ясный сухой день конца 1918 года до слуха заключённых донеслись залпы выстрелов и звуки короткого боя. Владек был уверен, что это польская армия пришла к ним на помощь и что он теперь сможет по закону войти в права наследования. Узники собрались в нижних комнатах подвала, а Владек в одиночестве стоял у двери, поигрывая браслетом и с нетерпением ожидая победителей. Наконец прибыли победители немцев, но они говорили на грубом, знакомом ему ещё со школьных времён восточно-славянском языке, которого он научился бояться даже больше немецкого. Владека и его свиту бесцеремонно вытащили в коридор. Пленники какое-то время провели в ожидании, затем их бегло обыскали и вновь заперли в подвале.

Проведя в подвале ещё две ночи, Владек было решил, что их ждёт новое длительное заключение. На третий день утром, к большому удивлению Владека, их вытащили на лужайку перед замком – пятнадцать грязных тел. Двое слуг с непривычки упали на ярком свету. Владек и сам почувствовал, что яркий свет причиняет ему боль, и стал прикрывать глаза рукой. Узники молча стояли в ожидании следующего действия солдат. Охранники приказали им раздеться и отправили их на реку мыться. Владек спрятал серебряный браслет среди одежды и побежал к воде, но ноги его устали гораздо быстрее, чем он добрался до реки. Он прыгнул в неё, и у него перехватило дыхание от холодной воды, хотя его кожа обрадовалась новым ощущениям. Остальные узники последовали за ним в тщетной попытке отмыть трёхлетнюю грязь.

Когда обессиленный Владек вылез из реки, он заметил, что часть охранников странно смотрит на Флорентину, моющуюся в реке. Они хохотали и показывали на неё пальцами. Один из них, огромный уродливый мужик, не сводил с Флорентины глаз, а когда она возвращалась назад, схватил её за руку и бросил на землю. Затем он начал быстро и суетливо снимать свою одежду, не забывая аккуратно складывать её на траву. Владек с недоверием уставился на эрегированный пенис мужчины и налетел на него, уже прижавшего Флорентину к земле, ударив его головой в живот изо всех сил, которые смог собрать. Человек откатился назад, а второй солдат поймал Владека и скрутил ему руки за спиной. Суматоха привлекла внимание других охранников, и они выстроились в ряд, чтобы наблюдать за происходящим. Солдат, поймавший Владека, теперь смеялся громким утробным смехом животного.

– Пусть смотрит из первого ряда, – сказал он.

Новые взрывы хохота следовали за фразами, которые Владек до конца не понимал. Он смотрел, как голый солдат с крупным, откормленным телом медленно подходил к Флорентине, которая начала кричать. Владек ещё раз попытался освободиться, но оказался бессильным в руках солдата, который держал его словно клещами. Голый мужчина неуклюже лёг на Флорентину и начал целовать её, ударяя по лицу, когда она сопротивлялась или отворачивалась, и наконец резко вошёл в неё. Она заорала; такого страшного крика Владек ещё никогда не слышал. Охранники продолжали разговаривать и смеяться, некоторые даже не смотрели в их сторону.

– Чёртова целка, – сказал первый солдат, отходя от неё.

Все засмеялись.

– Что же, ты облегчил работу мне, – сказал второй охранник.

Новый взрыв хохота. Первый солдат с пенисом, покрытым кровью, побежал к реке и, войдя в неё, заорал от холода. Второй солдат стал раздеваться, а ещё один держал Флорентину. Второму солдату понадобилось несколько больше времени, и, похоже, он получил больше удовольствия. Наконец он присоединился к своему боевому товарищу в реке. Владек заставил себя посмотреть на Флорентину. Она вся была покрыта синяками, а между ног у неё текла кровь. Солдат, который держал его, вновь заговорил:

– Подойди сюда и подержи этого гадёныша, Борис. Теперь моя очередь.

…Очередной солдат начал раздеваться, чтобы сменить своего приятеля на Флорентине, которая теперь уже не сопротивлялась и оставалась безучастной к его ласкам. Когда он закончил и отправился к реке, второй солдат вернулся и стал одеваться.

– Мне кажется, ей начинает нравиться, – сказал он, садясь на солнце и наблюдая за своим товарищем. Пятый солдат приблизился к Флорентине, перевернул её и, насколько было возможно, раздвинул ей ноги, а его руки быстро шарили по обессиленному телу. Когда он вошёл в неё, её крики перешли в стон.

Владек насчитал шестнадцать солдат, которые изнасиловали его сестру. Когда последний закончил, он выругался и, добавив: «Похоже, я трахнул мёртвую», – оставил неподвижное тело лежать в траве.

Все они засмеялись ещё громче, а недовольный насильник пошёл к реке. Наконец солдат отпустил Владека. Мальчик подбежал к Флорентине, а солдаты разлеглись на траве, выпивая водку и вино из погребов барона и закусывая хлебом из его кухни.

С помощью ещё двух слуг Владек отнёс Флорентину к реке, пытаясь смыть кровь с её тела. Это было бесполезно, она вся была покрыта чёрными и красными пятнами, не отзывалась на его слова и лежала неподвижно.

8

В сентябре Уильям вернулся в школу Сэйра и сразу же начал поиск достойного соперника среди тех, кто был старше его. За что бы он ни брался, он всегда добивался наилучших результатов, а его сверстники были для него слабыми противниками. Уильям начал понимать, что большинство тех, кто был родом из семей, подобных его семье по положению, страдают отсутствием какой-либо инициативы к соревнованию и что соперничество можно пробудить только в тех мальчиках, у которых было меньше ресурсов, чем у него.

В 1915 году школу поразила лихорадка в виде коллекционирования спичечных этикеток. Уильям с большим интересом в течение недели наблюдал за этим помешательством, но сам в нём не участвовал. Сначала в течение нескольких дней обычные этикетки шли по десять центов, а цена редких достигала пятидесяти. Уильям присмотрелся к ситуации и решил стать не собирателем, а поставщиком.

В следующую субботу он пошёл к крупнейшему в Бостоне поставщику табачных изделий под названием «Ливит и Пирс» и всю вторую половину дня истратил на записывание названий крупнейших производителей спичек по всему миру, делая особую отметку против тех, кто не участвовал в войне. Он вложил пять долларов в почтовую бумагу, конверты и марки и написал председателю или президенту каждой компании из своего списка. Его письмо было незатейливым, хотя он и переделывал его семь раз.

Уважаемый сэр!

Я страстный коллекционер спичечных этикеток, но я не могу позволить себе покупать все коробки. Мои карманные деньги равны одному доллару в неделю, но я прилагаю для ответа трёхцентовую марку, чтобы доказать вам моё серьёзное отношение к своему хобби. Мне неудобно беспокоить вас лично, но только ваше имя я смог найти в справочнике.

С почтением,

всегда Ваш

Уильям Каин (9 лет).

P. S. Ваши этикетки мне нравятся больше всех.

Через три недели пятьдесят пять процентов писем дали результат: на них пришли ответы, в которых было сто семьдесят восемь различных этикеток. Почти все его адресаты вернули трёхцентовые марки, в полном соответствии с замыслом Уильяма.

За следующие семь дней Уильям организовал в школе настоящий рынок, всегда проверяя цену, за которую можно продать ту или иную этикетку, ещё даже не встретившись с покупателем. Он обратил внимание, что некоторые мальчики не смотрят на редкость этикетки, им интересен только внешний вид, с ними он делал быстрые обмены, чтобы добыть редкие трофеи для более разборчивого собирателя. После ещё двух недель покупок и продаж он почувствовал, что рынок на пике, и если он не будет внимателен, то с надвигающимися каникулами интерес может начать снижаться. Он развернул широковещательную рекламную кампанию в виде распечатанной листовки, стоившей ему ещё полцента за лист, которая легла на каждую парту в школе. В ней Уильям объявлял, что выставляет на торги свои спичечные этикетки – все двести одиннадцать штук. Аукцион проходил в умывальной комнате во время обеда и привлёк больше народу, чем школьные соревнования по хоккею.

В результате Уильям получил пятьдесят семь долларов тридцать два цента, что составило пятьдесят два доллара и тридцать два цента на пять долларов первоначальных инвестиций. Двадцать пять долларов Уильям положил в банк под два с половиной процента, купил себе фотоаппарат за одиннадцать долларов, пожертвовал пять долларов в YMCA, Ассоциацию молодых христиан, расширявшую свою активность по оказанию помощи новым иммигрантам, купил цветы матери, а оставшиеся несколько долларов оставил на карманные расходы. Рынок этикеток рухнул ещё до наступления каникул. Это был первый из многих случаев, когда Уильям уходил с рынка в самом начале его движения вниз. Бабушки могли гордиться им: примерно так же их мужья сделали свои состояния во время паники 1873 года.

Когда наступили каникулы, Уильям не смог отказать себе в удовольствии исследовать возможность получать более высокий доход на вложенный капитал, чем два с половиной процента на его накопительном счету. В течение следующих трёх месяцев он – опять с помощью бабушки Каин – вкладывал в акции, которые рекомендовал «Уолл-стрит Джорнел». В течение следующего семестра в школе он потерял примерно половину денег, заработанных на спичечных этикетках. Это был единственный раз в его жизни, когда он понадеялся на информацию, доступную на каждом углу.

Рассердившись на потерю двадцати долларов, Уильям решил, что надо будет компенсировать её во время пасхальных каникул. Прибыв домой, он справился у матери, какие вечеринки и мероприятия ему надо будет посетить обязательно, и обнаружил, что у него остаются четырнадцать свободных дней – как раз достаточно для его очередного предприятия. Он продал все оставшиеся акции, рекомендованные «Уолл-стрит Джорнел», что дало ему только двадцать долларов. На эти деньги Уильям купил широкую доску, два набора колёс, две оси и кусок верёвки, что обошлось ему в пять долларов. Затем он надел матерчатую шапочку, старый костюм, который был ему мал, и отправился на местный железнодорожный вокзал. Он стоял у выхода с голодным и усталым видом и говорил определённым пассажирам, что главные отели Бостона находятся недалеко от вокзала, так что нет необходимости брать такси или конный экипаж, – а они ещё сохранились на улицах. Уильям сообщал, что может довезти багаж на тележке за четверть того, что с них бы взял таксист, и что пешая прогулка пойдёт здоровью только на пользу. Работая по шесть часов в день, он стал зарабатывать примерно по четыре доллара в сутки.

За пять дней до начала очередного семестра Уильям отбил все свои первоначальные потери и получил десять долларов прибыли. Затем мальчик столкнулся с проблемой: он стал раздражать таксистов. Уильям ответил, что уйдёт на пенсию в возрасте девяти лет, если они скинутся по пятьдесят центов, чтобы компенсировать ему расходы на самодельную тележку. Они согласились, и он получил ещё восемь долларов и пятьдесят центов. Возвращаясь домой в Бикон-Хилл, он за пять долларов продал тележку школьному другу на два года его старше; тому и пришлось узнать, что рынок этих услуг уже прошёл свой пик; более того, всю следующую неделю шёл дождь.

В последний день каникул Уильям положил все свои деньги в банк под два с половиной процента и спокойно наблюдал, как стабильно растут его деньги. Гибель «Лузитании» и объявление президентом Вильсоном войны не обеспокоило его. Он заверил мать, что Америку никто никогда не сможет победить. Уильям даже вложил десять долларов в облигации Свободы, чтобы подкрепить свои слова делами.

К одиннадцатому дню рождения колонка кредита в кассовой книге Уильяма показывала прибыль в четыреста двенадцать долларов. Он подарил матери авторучку, а бабушкам – по брошке из местного ювелирного магазина. Авторучка была «Паркером», а украшения прибыли в дома бабушек в коробочках от фирмы «Шрев, Крамп энд Лоу», которые он нашёл после долгого копания в мусорных ящиках на задворках знаменитого магазина. Справедливости ради надо сказать, что он не хотел обмануть бабушек, но после истории с этикетками он твёрдо знал, что хорошая упаковка продаёт любой товар. Бабушки заметили, что на брошках отсутствует клеймо фирмы, но продолжали с гордостью их носить.

Две старые дамы не переставали следить за каждым шагом Уильяма, и теперь, когда он достиг двенадцати, они решили, что ему пора, как и планировалось, отправляться в школу Святого Павла в Конкорде, штат Нью-Гемпшир. Внук обрадовал бабушек тем, что завоевал высшую стипендию по математике, давая семье ненужную экономию в триста долларов в год. Уильям принял стипендию, но бабушки вернули деньги, чтобы их отдали «менее удачливому ребёнку».

Анна ненавидела саму мысль о том, что её Уильям покинет её и отправится на полный пансион в школу, но, во-первых, бабушки настояли, а во-вторых, она и сама знала, что Ричард хотел бы именно этого. Она пришила к его вещам ленточки с именем Уильяма, пометила его обувь, проверила одежду и, наконец, сама упаковала все в чемодан, отказавшись от помощи слуг. Когда Уильяму пришла пора уезжать, мать спросила, какое количество карманных денег необходимо ему на грядущий семестр.

– Мне ничего не надо, – ответил он, не вдаваясь в подробности.

Уильям поцеловал мать в щёку, совершенно не догадываясь о том, как сильно она будет по нему скучать. Он прошёл по дорожке в своих первых длинных брюках, подал чемодан Роберту, их шофёру, сел на заднее сиденье «Роллс-Ройса», и тот тронулся в путь. Он не оглянулся. Его мать махала и махала рукой ему вслед, а потом заплакала. Уильям тоже хотел заплакать, но знал, что отец не одобрил бы этого.

Первое, что поразило Уильяма Каина в его новой школе, заключалось в том, что всем было безразлично, кто он. Здесь не было взглядов, полных восхищения и молчаливой благодарности за его присутствие. Один мальчик постарше спросил, как его зовут, и – что самое ужасное – никак не среагировал, по крайней мере, внешне, когда он назвал себя. Кто-то попытался звать его Биллом, но он поправил его, объяснив, что никто не звал его отца Диком.

Новым владением Уильяма стала небольшая комната с деревянными полками, двумя столами, двумя стульями, двумя кроватями и мягким кожаным диваном. Второй стул, стол и кровать занимал мальчик из Нью-Йорка по имени Мэттью Лестер, чей отец тоже занимался банковским бизнесом.

Уильям скоро привык к школьной рутине. Он поднимался в семь тридцать, умывался, завтракал в главной столовой вместе со всей школой – двумястами двадцатью мальчиками, уплетавшими яйца, бекон и кашу. После завтрака – поход в часовню, три урока по пятьдесят минут до обеда и два – после, за которыми – урок музыки, который Уильям ненавидел, поскольку ни одной ноты не мог спеть точно, а уж играть на каком-либо музыкальном инструменте у него было ещё меньше желания. Футбол – осенью, хоккей и сквош – зимой, гребля и теннис – весной оставляли мало свободного времени. Как будущий математик, Уильям учился по специальной программе по этому предмету: три раза в неделю с ним занимался директор школы Дж. Реглан, которого мальчики прозвали Ворчуном.

В течение первого года Уильям доказал, что был достоин своей стипендии, оказавшись среди нескольких самых лучших учеников в школе почти по всем предметам, а в собственном классе – первым по математике. Только его новый друг Мэттью Лестер мог составить ему реальную конкуренцию, но и то потому, что они жили в одной комнате. Завоёвывая репутацию хорошего ученика, Уильям приобрёл и репутацию финансиста. Его первые инвестиции на рынке обернулись катастрофой, но он не отрёкся от убеждения в том, что для получения значительного количества денег нужны значительные приросты капитала на фондовом рынке. Он с подозрением следил за котировками в «Уолл-стрит Джорнел» и отчётами компаний и в двенадцать лет начал экспериментировать с воображаемым инвестиционным портфелем. Он записывал каждое воображаемое приобретение и продажу, удачное и не очень, в новую книгу доходов и расходов, в переплёте уже другого цвета, а затем – в конце месяца – сравнивал свои результаты с остальными игроками на рынке. Он не занимался акциями ведущих компаний, возглавлявших список, а предпочитал менее известные компании и базировал свою инвестиционную политику на четырёх принципах: невысокая степень доходности, высокие темпы роста, солидная обеспеченность активами и благоприятные торговые перспективы. Немного находилось бумаг, способных удовлетворить всем четырём принципам, но когда это удавалось, они всегда приносили ему прибыль.

В день, когда он обнаружил, что его воображаемая инвестиционная программа постоянно опережает индексы Доу-Джонса, Уильям понял, что снова готов вкладывать собственные деньги. Он начал со ста долларов и никогда не переставал оттачивать свой метод. Он всегда добивался прибыли и сокращал издержки. Как только акции вырастали в цене в два раза, он продавал половину, оставляя другую нетронутой, и остававшиеся в его руках акции становились его бонусами. Некоторые из его первых находок, такие, как Истмен Кодак или IBM, стали национальными лидерами. Он также поддержал первый магазин торговли по почте, рассматривая его как тенденцию с перспективой.

К концу года он консультировал половину учеников школы и кое-кого из их родителей. Уильям Каин был счастлив в школе.

Анна Каин была несчастлива и одинока дома, пока Уильям был в школе Святого Павла, – теперь её семья состояла только из двух бабушек, которые сильно постарели. Она чувствовала досаду, что ей уже за тридцать и что её нежная и юная красота исчезла, не оставив ничего взамен. Она начала восстанавливать оборвавшиеся со смертью Ричарда связи со старыми друзьями. Крёстная мать Уильяма Милли Престон, которую она знала всю жизнь, и её муж Джон стали приглашать её на обеды и в театр, всегда включая в компанию холостого мужчину для пары Анне. Выбор Престонов был ужасен, и Анна дома смеялась над попытками Милли подобрать ей спутника. Но вот однажды в январе 1919 года, когда Уильям уехал на зимний семестр в школу, а Анну пригласили на очередной обед на четверых, Милли призналась, что раньше никогда не видела их второго гостя, Генри Осборна, который раньше учился с Джоном в Гарварде.

– Вообще-то, – призналась Молли по телефону, – Джон не очень много знает о нём, дорогая, кроме того, что он довольно хорошо выглядит.

Точка зрения Джона на этот счёт была подтверждена Анной и Милли. Осборн грелся у огня, когда приехала Анна, и тут же встал, чтобы Милли представила его. Ростом в сто восемьдесят сантиметров, с тёмными глазами и прямыми чёрными волосами, он был худощав и атлетически сложён. Анна ощутила вспышку радости от того, что её спутником в этот вечер станет такой энергичный моложавый человек, а Милли придётся довольствоваться собственным мужем, который на фоне своего блестящего ровесника выглядел пожилым. Рука Осборна лежала на перевязи, почти полностью закрывавшей его гарвардский галстук.

– Боевая рана? – спросила Анна сочувственно.

– Нет, это я свалился с лестницы через неделю после прибытия с Западного фронта, – ответил он, смеясь.

Это был один из тех обедов, которые были так редки в последнее время в жизни Анны, когда время текло счастливо и незаметно. Генри Осборн ответил на все пытливые вопросы Анны. Окончив Гарвард, он работал в своём родном Чикаго в фирме, занимавшейся управлением недвижимостью, но когда началась война, он не смог отказать в удовольствии задать трёпку немцам. У него была целая коллекция интересных рассказов о Старом Свете и о своей жизни там в качестве молодого лейтенанта, защищавшего честь Америки в Европе. Милли и Джон не могли припомнить случая, когда Анна так смеялась после смерти Ричарда, и они обменялись понимающими улыбками, когда Генри попросил разрешения отвезти её домой.

– И чем вы собираетесь заняться теперь, по прибытии в страну, достойную героев? – спросила Анна, когда Генри Осборн выруливал на своём «Штутце» на Чарльз-стрит.

– Пока не решил, – ответил он. – К счастью, у меня есть немного денег и мне некуда торопиться. Может быть, открою собственную фирму по торговле недвижимостью прямо тут, в Бостоне. Со времени Гарварда я чувствую себя в этом городе как дома.

– Так вы не вернётесь в Чикаго?

– Нет, ничто не заставит меня вернуться туда. Оба мои родителя умерли, а я – единственный ребёнок, так что могу начать всё заново в любом месте. Где ваш поворот?

– Первый направо, – сказала Анна.

– Вы живёте на Бикон-Хилл?

– Да, примерно через сто пятьдесят метров по правой стороне будет Красный дом на Луисбург-сквер.

Генри Осборн припарковал машину и проводил Анну до двери дома. Он пожелал ей доброй ночи и исчез после того, как Анна едва успела поблагодарить его. Она смотрела, как его автомобиль скользил вниз по Бикон-Хилл, уже зная, что хочет видеть его снова. Она была рада – хотя и не очень удивлена, – когда он позвонил ей по телефону на следующее утро.

– Бостонский симфонический оркестр, Моцарт и этот зажигательный новомодный Малер, в следующий понедельник, – могу я рассчитывать на вашу компанию?

Анна даже немного растерялась от того, как сильно она ждала понедельника. Генри Осборн заехал за ней без опоздания, они довольно неуклюже обменялись рукопожатиями, и он согласился на виски с содовой.

– А, должно быть, приятно жить на Луисбург-сквер? Вы – счастливая.

– Да, наверно, да, хотя я никогда не задумывалась об этом. Я родилась и выросла на Коммонвелт-авеню, так что здесь мне кажется слишком тесно.

– Я думаю, что тоже куплю здесь дом, если вздумаю поселиться в Бостоне.

– Но они нечасто появляются на рынке, – сказала Анна. – Хотя, возможно, вам повезёт. Не пора ли нам? Я ненавижу опаздывать на концерты и наступать людям на ноги, пробираясь на своё место.

Генри посмотрел на часы.

– Да, согласен, нехорошо входить в зал после дирижёра, но вам не придётся беспокоиться по поводу ничьих ног, кроме моих: наши места у прохода.

Каскады торжественной музыки сделали естественным движение Генри, когда он взял Анну под руку, входя в зал. Единственным человеком, кто держал её так после смерти Ричарда, был Уильям, да и то только после долгих уговоров матери: он считал это девчачьей манерой. И опять часы полетели незаметно для Анны: было ли это вызвано превосходной кухней «Ритца» после концерта или присутствием Генри? В этот раз он заставил её смеяться над рассказами о Гарварде и вскрикивать над его воспоминаниями о войне. Она прекрасно понимала, что выглядит моложе своих лет, но он прошёл в своей жизни такое, что она в его компании с удовольствием чувствовала себя молодой и неискушённой. Она рассказала ему о смерти мужа и немного всплакнула. Он взял её за руку, и она с заметной гордостью и любовью рассказала ему о сыне. Он сказал, что всегда хотел иметь сына. Генри редко упоминал о Чикаго и о жизни в собственном доме, но Анна была уверена, что он скучает по своей семье. Когда в тот вечер он отвёз её домой, то ненадолго остался, чтобы выпить глоток спиртного, потом нежно поцеловал её в щёку и ушёл. Анна минуту за минутой перебирала ощущения от этого вечера, пока не уснула.

Во вторник они побывали в театре, в среду – в домике Анны на Кэйп Код, в четверг – кружились в танце под модные рэгтаймы «Медведь Гризли» и «Искушение». В пятницу они занимались шоппингом, а в субботу – любовью. После воскресенья они редко расставались. Милли и Джон Престоны были «необычайно рады», что их подбор пары для Анны оказался, наконец, удачным. Милли по всему Бостону рассказывала, что это она свела их вместе.

Когда тем же летом было объявлено о помолвке, то этому никто не удивился – кроме Уильяма. Он решительно невзлюбил Генри с того самого дня, когда Анна – со вполне обоснованными опасениями – представила их друг другу. Их первый диалог проходил в форме длинных тирад Генри, пытавшегося доказать, что хочет быть другом, и односложных ответов Уильяма, свидетельствующих, что он не хочет этого. Он так никогда и не изменил своего решения. Анна приписывала негодование своего сына понятному чувству ревности, ведь Уильям был центром её внимания с момента смерти мужа. Более того, вполне обоснованной была бы мысль Уильяма о том, что никто и никогда не может занять место его отца. Анна убедила Генри, что со временем Уильям пересилит своё недовольство.

Анна Каин стала миссис Генри Осборн в октябре того же года, когда с деревьев слетали жёлтые и красные листья, спустя десять с небольшим месяцев после того, как они встретились. Уильям притворился больным, чтобы не присутствовать на церемонии, и, не поддавшись на уговоры, остался в школе. Бабушки же пришли, но не смогли скрыть своего недовольства вторым браком Анны, особенно с человеком, выглядевшим так молодо. «Это не может не кончиться катастрофой», – сказала бабушка Каин.

Молодожёны на следующий день уплыли в Грецию и вернулись в Красный дом на Бикон-Хилл только во вторую неделю декабря, как раз к приезду Уильяма на рождественские каникулы. Уильям был шокирован тем, как внутреннее убранство дома было полностью изменено, теперь в нём не осталось и следа от его отца. После Рождества отношение Уильяма к приёмному отцу не смягчилось, несмотря на подаренный Генри новый велосипед; это Генри считал его подарком, Уильям же видел в нём взятку. Генри отнёсся к такому отпору с угрюмой покорностью, а Анну опечалили слишком скромные усилия её нового блестящего мужа по завоеванию любви её сына.

Уильям чувствовал себя неудобно в одном доме с незваным гостем и часто надолго исчезал среди дня. Когда мать спрашивала его, куда он идёт, то получала невнятный ответ или вообще никакого: ясно было только, что не к бабушкам. Когда закончились рождественские каникулы, Уильям был явно счастлив вернуться в школу, а Генри не выражал печали по поводу его отъезда. Только Анна переживала за обоих мужчин её жизни.

9

Один из солдат тыкал прикладом ружья в рёбра Владека. Он резко сел, посмотрел на могилы своей сестры, Леона и барона, но не пролил ни одной слезы, когда поворачивался к солдату.

– Я буду жить, ты не убьёшь меня, – сказал он по-польски. – Это мой дом, и ты – на моей земле.

Солдат плюнул Владеку в лицо и толкнул его назад к газону, на котором уже ждали слуги, одетые во что-то похожее на серые пижамы с номерами на спине. Владек при виде их пришёл в ужас, поняв, что теперь случится с ним. Солдат отвёл его к северному крылу замка и заставил встать на колени. Владек почувствовал, как лезвие царапает ему голову, и увидел, как на траву упал клок волос. Царапая его до крови, солдат десятью взмахами, будто он стриг овцу, закончил работу. Его голову обрили наголо и приказали надеть новую одежду – серую рубашку и брюки. Владеку удалось спрятать серебряный браслет, и он присоединился к слугам, построенным перед замком.

Они стояли на траве – без имён, одни номера, – и Владек услышал в отдалении странный звук, которого раньше никогда не слышал. Он повернул голову по направлению возможной угрозы. Сквозь огромные ворота проехала повозка на четырёх колёсах, но в неё не были запряжены лошади или волы. Пленники недоверчиво наблюдали за передвижением предмета. Когда безлошадная повозка остановилась, солдаты подогнали сопротивляющихся пленников к ней и заставили забраться в кузов. Затем повозка развернулась и поехала по дорожке к железным воротам. Никто не решился заговорить. Владек сидел у заднего борта и смотрел на свой замок до тех пор, пока мог видеть его готические башенки.

Безлошадная повозка направлялась в сторону Слонима. Владеку, конечно, хотелось узнать, как работает эта машина, но ещё больше ему хотелось узнать, куда она направляется. Он стал узнавать дорогу, по которой ходил в школу, но его память ослабела после трёх лет в подземелье, и он не мог вспомнить, где кончается дорога. Проехав несколько километров, грузовик остановился, и им приказали выходить. Это был местный железнодорожный вокзал. Владек только однажды бывал здесь, когда с Леоном встречал барона после его поездки в Варшаву. Он вспомнил, как начальник станции приветствовал его, когда он шёл по платформе, теперь им никто не салютовал. Пленников напоили козьим молоком, накормили пустыми щами и чёрным хлебом. Владеку опять пришлось взять на себя делёжку провизии на четырнадцать ртов. Он сидел на деревянной скамье, предполагая, что они ждут поезда. Но ту ночь они проспали на станции, что показалось им раем после подвала.

Наступило утро, а они всё ещё ждали. Владек попытался заставить слуг заняться физическими упражнениями, но большинство из них свалились после нескольких минут. Он начал в уме перебирать имена тех, кто до сих пор оставался в живых. Одиннадцать мужчин и две женщины выжили из первоначальных двадцати семи. «Выжили – для чего?» – подумалось ему. Весь день они провели на платформе в ожидании поезда, который всё не шёл. Наконец поезд пришёл, но из него высыпали солдаты, говорившие на ненавистном языке, и он пошёл дальше, никого не взяв с собой. Они ещё одну ночь провели на платформе.

Владек лежал под звёздами с открытыми глазами и думал о возможности побега, однако ночью один из его тринадцати попытался убежать через железнодорожное полотно и был застрелен ещё до того, как добежал до забора. Владек смотрел туда, где упал его соотечественник, боясь прийти к нему на помощь из страха разделить его судьбу. Охранники оставили тело лежать на дороге как предупреждение тем, кто думает о побеге.

На следующий день никто не говорил о случившемся, но Владек не сводил глаз с тела убитого человека. Это был дворецкий барона Людвиг, один из свидетелей последней воли барона; теперь он был мёртв.

Вечером третьего дня на станции запыхтел огромный паровоз, и к перрону подошёл ещё один поезд, состоявший из открытых грузовых вагонов с застланным соломой полом и надписью «скот» на бортах. Несколько вагонов были уже заполнены людьми, но определить по их ужасному внешнему виду, напоминавшему его собственный, откуда они были, Владек не мог. Его вместе с товарищами бросили в один из вагонов, и путешествие началось. Простояв ещё несколько часов на станции, поезд отправился в путь, – как догадался Владек по заходящему солнцу, он шёл на восток.

На каждые три вагона приходился охранник, сидевший на крыше крытого вагона, скрестив ноги. На всём протяжении бесконечного путешествия выстрелы, раздававшиеся сверху, каждый раз демонстрировали Владеку тщетность любых мыслей о побеге.

Когда состав остановился в Минске, их впервые покормили как следует: выдали чёрный хлеб, воду, орехи и пшено, а затем путешествие продолжилось. Иногда они в течение трёх дней не проезжали ни одной станции. Многие умирали, и их тела на ходу выбрасывали из вагонов. Поезда, которые они пропускали, были неизменно полны солдат, и Владек догадался, что военные поезда имеют приоритет над всеми остальными. Больше всего Владека занимала мысль о побеге, но три обстоятельства не давали ему осуществить своё намерение. Во-первых, ни один побег до сих пор не удался. Во-вторых, с обеих сторон дороги на десятки километров не было никакого жилья. В-третьих, те, кто выжил в подземелье, абсолютно во всём зависели от него, больше их никто бы не защитил. Ведь именно Владек обеспечивал им еду и питьё и пытался вдохнуть в них желание жить. Он был самым молодым из всех и единственным, кто не терял веру в жизнь.

По ночам стало ужасно холодно, и они прижимались друг к другу, лёжа на полу вагона, чтобы согреться от тепла соседа. Чтобы заснуть хотя бы ненадолго, Владек читал про себя «Энеиду». Было невозможно повернуться на другой бок иначе, как всем одновременно, и каждый час или около того – мальчик судил о времени по смене караула, – Владек, лежавший на краю, стучал ладонью по стене вагона, и все дружно переворачивались лицом в другую сторону. Иногда одно из тел оставалось недвижным, потому что уже не могло перевернуться, и об этом нужно было говорить Владеку. Он, в свою очередь, сообщал об этом охранникам, и четверо из них сбрасывали тело с движущегося поезда, перед этим всадив в голову пулю, чтобы быть уверенными, что это не попытка к бегству.

Проехав триста километров от Минска, они прибыли в город Смоленск, где получили тарелку тёплых щей и чёрный хлеб. В вагон к Владеку подсадили новых арестантов, которые говорили на том же языке, что и охрана. Их предводитель, похоже, был ровесником Владека.

Владек и десять оставшихся его товарищей: девять мужчин и одна женщина, сразу же с подозрением отнеслись к новоприбывшим и разделили вагон пополам, оставаясь несколько дней в разных частях.

Однажды ночью, когда бодрствовавший Владек смотрел на звёзды, он увидел, как глава смоленских ползёт с небольшой верёвкой в руке к крайнему человеку в их ряду. Он заметил, как он обхватил верёвкой шею спящего Альфонса, старшего лакея барона. Владек понимал, что если он будет двигаться слишком быстро, то мальчик услышит его и сбежит на свою половину под защиту товарищей. Поэтому он тихонько пополз по телам польских спутников. Он встречался глазами со своими сокамерниками, но никто не сказал ни слова. Когда он добрался до конца, то набросился на агрессора, разбудив всех в вагоне. Обе группы вскочили на ноги в своих половинах, кроме Альфонса, который остался лежать.

Вождь смоленских был выше ростом и сильнее, чем Владек, но это не давало ему преимущества в драке на полу вагона. Бой продолжался несколько минут, а охрана смеялась и делала ставки на двух гладиаторов. Один охранник, которому наскучило отсутствие крови, бросил в вагон нож. Оба мальчика рванулись к сверкающему клинку, но первым успел русский. Смоленские стали приветствовать его как героя, а он воткнул нож в ногу Владека, вынул окровавленное лезвие и сделал новый выпад. Во время второго удара вагон тряхнуло, и лезвие прочно вошло в деревянный пол рядом с ухом Владека. Пока предводитель смоленских пытался высвободить застрявшее лезвие, Владек изо всех оставшихся сил пнул противника в промежность и, отбросив его в сторону, завладел ножом. Одним прыжком Владек добрался до рукояти, прыгнул на грудь русского и вогнал лезвие ему в рот. Владек, вытаскивая нож, повернул его в ране, как делал русский, и снова стал вонзать его в противника, не останавливаясь даже тогда, когда тот перестал шевелиться. Владек опустился перед ним на колени, тяжело дыша, затем поднял тело и выбросил его из вагона. Он услышал глухой стук тела о землю и крики часовых, стреляющих в пустоту.

Владек, хромая, подошёл к Альфонсу, который неподвижно лежал на досках, нагнулся к нему и пошевелил безжизненное тело: его второй свидетель был мёртв. Кто теперь поверит, что именно он, Владек, был избран бароном в качестве наследника его состояния? Осталась ли теперь цель в его жизни? Он опустился на колени, взялся за нож двумя руками и нацелил его себе в грудь. Но к нему тут же подбежал охранник и отнял у него оружие.

– Э-э, нет, так не пойдёт, – проворчал он. – Такие, как ты, нужны нам в лагерях живыми. Что, думаешь, мы будем делать всю работу?

Владек закрыл голову руками, только теперь почувствовав боль от раны в ноге. Он потерял своё наследство и променял его на роль главаря нищих смоленских пленников.

Теперь весь вагон опять стал его поместьем, и ему надо было заботиться о двадцати узниках. Он немедленно поделил их так, чтобы поляк всегда спал рядом со смоленским и между ними больше не было войны.

Владек потратил немало времени, чтобы выучить странный язык, несколько дней не понимая, что это и есть настоящий русский, – так сильно он отличался от классического русского языка, который ему преподавал барон.

В течение дня Владек призывал себе двоих из смоленской группы и учился у них, пока они не уставали, тогда он брал двоих других и так далее, пока не уставали все.

Постепенно он смог с лёгкостью общаться со своими новыми подданными. Часть из них была русскими солдатами, сосланными после репатриации за то, что попали в немецкий плен. Остальные были белогвардейцами, крестьянами, шахтёрами, рабочими, и все были ожесточённо враждебны революции.

Поезд шёл по земле более пустынной, чем Владек когда-либо видел, и через города, названий которых он не слышал никогда, – Омск, Новосибирск, Красноярск – эти названия зловеще звучали в его голове. Наконец, преодолев шесть тысяч километров пути, они прибыли в Иркутск, где железнодорожный путь внезапно закончился.

Их выгрузили из поезда, накормили и выдали валенки, бушлаты и тяжёлые шинели, и хотя то тут, то там вспыхивали драки за одежду потеплее, она всё равно не защищала от усиливающегося холода.

Прибыли безлошадные повозки, похожие на ту, что увезла Владека от его замка, и на землю были сброшены длинные цепи. Затем, к огромному удивлению Владека, каждый пленник был за руку прикован к цепи – двадцать пять пар к каждой. Грузовики потащили колонны заключённых, а охрана поехала в кузовах. Они шли таким строем двенадцать часов, потом два часа отдыхали и снова шли. Через три дня Владек подумал, что умрёт от холода и истощения, но теперь, когда они вышли из населённых районов, они шли только днём, а ночью отдыхали. С ними ехала полевая кухня, которая обеспечивала их овощным супом и хлебом – в начале дня и с наступлением темноты. Её обслуживали заключённые из лагеря, от них Владек узнал, что условия в лагере ещё хуже.

Первую неделю пути их не отстёгивали от цепей, но позднее, когда о побеге не могло возникнуть и мысли, их освобождали от цепей на ночь, чтобы они могли спать, зарывшись в снегу для сохранения тепла. Иногда в удачный день им удавалось заночевать в лесу: роскошь начинала принимать странные формы. Они шли и шли по глубоким снегам мимо огромных озёр, вдоль замёрзших рек, всё время на север против жестокого холодного ветра. Раненая нога Владека причиняла ему постоянную тупую боль, которая вскоре превзошла по силе агонию отмороженных пальцев и ушей. В этой белой пустыне, насколько хватало глаз, нельзя было заметить ни единого признака жилья или еды, и Владек понимал, что любая ночная попытка к побегу будет означать только медленную смерть от голода. Старые и больные арестанты начали умирать, если им везло, ночью во время сна. Тех же, кому везло не так сильно, отстёгивали от цепи и бросали умирать в бесконечном снегу. А остальные продолжали идти и идти на север, пока Владек не потерял ощущения времени, а чувствовал только неотвратимую силу тянущей его цепи, и, засыпая ночью в снегу, не был уверен, что проснётся на следующее утро, – для многих норы в снегу становились могилами.

Пройдя полторы тысячи километров, выжившие наткнулись на остяков, кочевников русской тундры, которые ехали в санях, запряжённых оленями. Грузовики освободились от своей свиты и уехали, а заключённые теперь были прикованы к саням. Сильнейший буран заставил их стоять на месте большую часть следующих двух дней, и Владек воспользовался случаем, чтобы переговорить с молодым остяком, к саням которого он был прикован. Его русский язык, да ещё с польским акцентом, был не очень понятен собеседнику, но Владек обнаружил, что остяки ненавидят русских с юга, которые относятся к ним почти так же плохо, как к своим пленникам. Зато остяки не испытывали отвращения к бедным узникам, «несчастным», как они их называли.

А спустя девять дней – ещё длилась арктическая зимняя ночь, – они прибыли в лагерь номер 201. Владек раньше никогда бы не поверил, что может обрадоваться при виде такого места: несколько рядов бараков на совершенно голом месте. Бараки, как и заключённые, были нумерованы. Барак Владека был под номером 33. Посреди помещения стояла небольшая чёрная печка, а поперёк стен размещались многоярусные нары, на которых лежали соломенные матрасы, покрытые тонкими одеялами. Немногим из них удалось заснуть хотя бы ненадолго в ту первую ночь, стоны и крики в бараке №33 были чуть ли не громче, чем вой волков снаружи.

На следующее утро их разбудили удары кувалды по железному рельсу. Стекло в барачном окне было покрыто толстой наледью, и Владек подумал, что он, наверное, погибнет здесь от холода. Завтрак в выстуженной общей столовой продолжался десять минут и состоял из тёплой кашицы с кусочками гнилой рыбы и листом капусты. Новенькие выплёвывали рыбные кости, а бывалые заключённые ели всё подряд, даже рыбьи глаза.

После завтрака им раздали наряды на работу. Владека назначили на лесоповал. По безжизненной степи его отвели за полтора десятка километров в лес, где приказали рубить определённое количество деревьев в день. Затем охранник ушёл, предоставив Владека и его группу из шести человек самим себе с сухим пайком из кукурузной каши и хлеба. Охранник не боялся попыток к бегству: до ближайшего жилья было не менее полутора тысяч километров, да и то только в том случае, если знаешь, в какую сторону идти.

В конце каждого дня охранник возвращался и пересчитывал количество поваленных брёвен, – он сказал заключённым, что они лишатся еды на следующий день, если не спилят сколько положено. Однако когда в семь часов он вернулся, чтобы забрать горе-дровосеков, было слишком темно, и он не мог точно подсчитать, сколько брёвен было заготовлено. Владек научил остальных в своей группе очищать от снега брёвна, заготовленные в предыдущие дни, и подкладывать их к тем, что были повалены в этот день. Этот план сработал, и группа Владека никогда не оставалась без еды. Иногда им удавалось пронести в лагерь дополнительное топливо – поленья, привязывая их под одеждой к ноге. Такая операция требовала осторожности, так как по крайней мере одного из них обыскивали перед выходом из лагеря и входом в него, причём иногда заставляли снимать обувь и стоять в обжигающем снегу босиком. Если бы их поймали, то это означало бы три дня без еды.

Однажды вечером, когда Владек тащил брёвна по снежной пустыне, его нога разболелась сильнее обычного. Он взглянул на шрам, оставленный смоленским бандитом, и заметил, что он воспалился. В тот же вечер он показал рану охраннику, и тот приказал ему перед рассветом обратиться к лагерному фельдшеру. Всю ночь Владек просидел, вытянув ногу к печи, но она давала так мало тепла, что боль не проходила.

На следующее утро Владек проснулся на час раньше. Если не зайти к врачу до начала работы, то шанс увидеть его снова появится только на следующий день. А Владек не смог бы прожить ещё день с такой сильной болью. Он зашёл к доктору и доложил своё имя и номер. Пётр Дубов оказался добродушным стариком с лысой головой и очень заметной сутулостью. Владеку показалось, что он выглядит ещё старше, чем барон. Дубов осмотрел ногу и, не сказав ни слова, положил на рану мазь.

– Всё в порядке, доктор? – спросил его Владек.

– Ты говоришь по-русски?

– Да.

– Тебе придётся всю жизнь хромать, молодой человек, но нога скоро придёт в норму. Только для чего? Чтобы всю жизнь таскать лес?

– Нет, доктор, я намереваюсь бежать и вернуться в Польшу.

Пётр Дубов посмотрел ему в глаза.

– Тише, тише, глупец. Ты должен понять, что побег невозможен. Назад отсюда пути нет, ещё ни один не выжил, убежав. Даже разговор о побеге означает десять суток карцера. Там еду дают раз в три дня, а печку топить разрешают только для того, чтобы растопить лёд на стенах. Если вернёшься оттуда живым, можешь считать, что тебе повезло.

– Я убегу, убегу, убегу, – сказал Владек, глядя на старика.

Доктор поглядел в глаза Владеку и улыбнулся.

– Друг мой, никогда больше не упоминай о побеге, а то они убьют тебя. Отправляйся на работу, упражняй ногу и каждое утро начинай с визита ко мне.

Владек вернулся на лесоповал, но обнаружил, что не может таскать брёвна дальше, чем на пару метров, а боль в ноге стала такой сильной, что ему показалось, что она отваливается. Когда на следующее утро он зашёл к доктору, тот осмотрел ногу более внимательно.

– Чёрт, стало хуже! – воскликнул он. – Сколько тебе лет, мальчик?

– Я думаю, что мне тринадцать, – сказал Владек. – А какой сейчас год?

– Тысяча девятьсот девятнадцатый, – ответил доктор.

– Да, тринадцать. А вам сколько лет? – спросил Владек.

Старик взглянул в голубые глаза юноши, удивлённый вопросом.

– Тридцать восемь, – тихо ответил он.

– О боже! – воскликнул Владек.

– Ты тоже будешь так выглядеть, когда, как я, при трёх режимах проведёшь на каторге пятнадцать лет, мой мальчик, – сказал фельдшер Дубов безучастным голосом.

– Нельзя отчаиваться и терять надежду, доктор.

– Надежду? Я уже давно потерял всякую надежду для себя, может быть, я сохраню надежду для тебя, только навсегда запомни: никому не заикайся об этой надежде, здесь много заключённых, зарабатывающих длинными языками, хотя в качестве награды они не могут рассчитывать на что-то большее, чем дополнительный кусок хлеба или одеяло. А теперь, Владек, я на месяц отправлю тебя дежурить на кухню, и ты будешь появляться у меня каждое утро. Это – единственный шанс сохранить твою ногу; мне не доставит никакого удовольствия отрезать её. У нас здесь нет современных хирургических инструментов, – сказал он, показывая на огромный разделочный нож и страшную пилу.

Владек вздрогнул.

На следующее утро он отправился на кухню, где мыл тарелки и помогал в приготовлении пищи. После многих дней таскания брёвен это была приятная перемена, дающая лишнюю тарелку рыбного супа, толстый ломоть хлеба с крошеной крапивой и возможность оставаться в тёплом помещении. Бывали случаи, когда ему доставалась от повара половина варёного яйца, хотя оба они не были уверены в том, какая птица его снесла. Нога Владека заживала медленно, он заметно охромел. В отсутствии медикаментов доктор не мог сделать многого, мог только наблюдать за его состоянием. Но дни шли, и Пётр Дубов подружился с Владеком и даже поверил его юным надеждам на светлое будущее.

– Владек, в следующий понедельник тебе придётся вернуться в лес, охранники осмотрят твою ногу, и я не смогу больше держать тебя на кухне. Поэтому слушай внимательно, я придумал план твоего побега.

– Вместе с вами, доктор, – сказал Владек, – вместе с вами.

– Нет, только ты один. Я уже слишком стар и слаб для такого долгого путешествия, но тебе я помогу. Для меня будет достаточно – просто знать, что у кого-то ещё получилось, а ты – единственный человек, который убедил меня, что добьётся успеха.

Владек сидел на полу и в молчании слушал план фельдшера Дубова.

– За последние пятнадцать лет я скопил двести рублей, нам же, как иностранным военнопленным, не платят сверхурочных. – Владек попытался улыбнуться старой лагерной шутке. – Я держу деньги в бутылочке из-под таблеток: четыре бумажки по пятьдесят рублей, их надо зашить в одежду, в которой ты поедешь. Я сделаю это для тебя.

– Какую одежду? – спросил Владек.

– Я купил костюм и рубашку у охранника двенадцать лет назад, когда ещё верил в побег. Не самая последняя мода, но тебе подойдёт.

Пятнадцать лет этот человек собирал по крохам двести рублей, рубашку и костюм и в один момент пожертвовал их Владеку. За всю свою жизнь Владек никогда не встречался с таким великодушием.

– Следующий четверг станет твоим днём, – говорил Дубов. – В Иркутск прибывает очередной поезд с новыми заключёнными, и охранники всегда берут с собой четырёх человек с кухни, чтобы на грузовике отправиться туда и готовить еду для новоприбывших. Я уже договорился с шеф-поваром, – он посмеялся над этим словом, – и в обмен на кое-какое зелье из моих запасов ты окажешься в этом грузовике. Это было не слишком сложно. Никто не хочет ехать туда и снова возвращаться, но только ты поедешь в одну сторону.

Владек внимательно слушал.

– Когда прибудешь на станцию, дождись поезда с заключёнными. Как только они все выйдут на платформу, переходи пути и садись в поезд, идущий на Москву, он не может уйти со станции, пока не придёт поезд с заключёнными, поскольку в этом месте только одна колея. Молись о том, чтобы охранники, которым будет достаточно много хлопот с сотнями новых заключённых, не заметили твоего исчезновения. С того момента всё будет зависеть только от тебя. Помни: если они тебя заметят, то пристрелят без колебаний и сомнений.

Когда прозвонили подъём, он был уже готов и без опозданий явился на кухню. Дежурный по кухне вытолкнул Владека вперёд, когда охрана стала комплектовать команду для грузовика. Всего было отобрано четыре человека, и Владек оказался самым молодым, намного моложе остальных.

– А почему этого? – спросил охранник. – Он же не прожил у нас и года.

Сердце Владека остановилось, и он покрылся холодным потом. Весь план доктора рушился, а следующего транспорта с заключёнными не будет, как минимум, три месяца. И к тому времени его уже не будет на кухне.

– А он прекрасно готовит, – сказал дежурный. – Он раньше жил в замке барона. Охрана будет довольна.

– Ах вот оно что, – сказал охранник. – Тогда поторопись.

Четыре человека заскочили в кузов, и грузовик тронулся. Путешествие опять было долгим и трудным, но теперь он, по крайней мере, ехал, а не шёл, к тому же пора стояла летняя и не было так невыносимо холодно. Владек старательно готовил еду, но, поскольку не хотел бросаться в глаза, он ни с кем не разговаривал, кроме шеф-повара Станислава.

И вот они в Иркутске. Поезд на Москву уже стоял на станции несколько часов и не мог отправиться, пока не прибыл поезд с заключёнными. Владек сидел на перроне с остальными заключёнными из кухонной команды. Трое из них не проявляли никакого интереса к окружающему миру, отупевшие от лагерной жизни, и только он один думал над каждым своим движением и внимательно изучал поезд на той стороне путей. Двери нескольких тамбуров были открыты, и Владек уже наметил для себя тот, которым он воспользуется, когда настанет момент.

– Ты собираешься бежать? – спросил его Станислав.

Владек покрылся по́том, но ничего не ответил.

Станислав уставился на него.

– Собираешься?

Владек опять ничего не ответил.

Старый повар пристально поглядел на тринадцатилетнего мальчика, и тот кивнул головой, подтверждая его слова. Если бы у Владека был хвост, он бы завилял.

– Желаю удачи. Я прослежу, чтобы они не заметили твоего отсутствия по меньшей мере два дня.

Станислав коснулся его руки, и Владек увидел в отдалении поезд с заключёнными, который двигался к ним. Он напрягся в ожидании, его сердце бешено забилось, а глаза пристально следили за солдатами. Он дождался, пока прибывший поезд остановится, и смотрел, как на перроне строятся заключённые – люди без имён и без будущего. Когда на станции воцарился хаос и охранники полностью занялись заключёнными, Владек пролез под вагонами и прыгнул в соседний поезд. Никто не обратил на него внимания, и он спрятался в туалете в дальнем конце вагона. Он заперся там и молился, чтобы никто не постучал к нему. Время, прошедшее до момента отправления поезда, показалось Владеку вечностью, хотя на самом деле прошло всего семнадцать минут.

Наконец он увидел, как вдали исчезает станция, но просидел в туалете ещё несколько минут, боясь пошевелиться от ужаса, не зная, что делать дальше. Собравшись с духом, он выскользнул из своего укрытия, стремительно двинулся по коридору и через минуту уже переводил дух в вагоне третьего класса. Там было больше всего пассажиров, и он спрятался в углу.

Какие-то люди играли в пристенок в середине вагона, чтобы скоротать время. Владек всегда побеждал Леона, когда они играли в замке, и он хотел уже присоединиться к игрокам, но боялся победить и тем привлечь к себе излишнее внимание. Игра шла уже долго, и Владек стал вспоминать правила. Искушение рискнуть вытащенной из подкладки полусотней становилось невыносимым.

Один из игроков, просадивший приличную сумму, с раздражением вышел из игры и сел, чертыхаясь, рядом с Владеком. Этот человек, один из немногих хорошо одетых пассажиров, был в добротном пальто. Владек предложил игроку продать это пальто, и после долгих препирательств они сошлись на пятидесяти рублях.

Пальто было слишком велико Владеку, оно почти касалось пола, но это было то, что нужно, чтобы прикрыть его привлекающий внимание, сильно устаревший костюм.

Чувствуя себя несколько безопаснее в пальто, Владек прошёлся по вагонам. Оказалось, что вагоны в поезде были двух классов: общие, где пассажиры ехали, сидя на деревянных лавках, и купейные, где они сидели на мягких диванах. Все купе были полны людей, но одно было исключением – там в одиночестве сидела женщина. Эта дама средних лет была одета несколько более элегантно и не была так измождена, как остальные пассажиры. На ней было тёмно-голубое платье, а голова была покрыта платком. Она улыбнулась Владеку, когда он уставился на неё, и жестом пригласила его пройти в купе.

– Можно мне сесть?

– Сделайте одолжение, – сказала женщина и пристально посмотрела на него.

В купе Владек не произнёс ни слова, а только изучал попутчицу. На лице женщины была заметна желтизна, прорезанная усталыми морщинами, она была несколько полноватой, как это свойственно всем, кто знаком с русской кухней. Её короткие чёрные волосы и карие глаза говорили о том, что когда-то она могла быть привлекательной. Рядом с ней на полке стояли два больших матерчатых мешка и небольшая сумка. Несмотря на грозившую ему опасность, Владек внезапно почувствовал глубокую усталость. Он боялся заснуть. И тут женщина заговорила с ним.

– Куда ты направляешься?

Вопрос застал Владека врасплох, и он попытался думать быстро:

– В Москву.

– Я тоже, – сказала она в ответ.

К его радости, женщина больше не задавала вопросов. К нему уже стала возвращаться потерянная уверенность в успехе, как вдруг в вагон вошёл кондуктор. Владек покрылся потом, хотя было прохладно. Кондуктор взял билет у женщины, надорвал его и вернул, а затем обратился к Владеку.

– Ваш билет, товарищ, – произнёс он медленно и бесстрастно.

Владек сидел, не говоря ни слова, шаря рукой в карманах.

– Это мой сын, – решительно сказала женщина.

Кондуктор посмотрел на неё, потом – на Владека, поклонился и без единого слова вышел из вагона.

Владек уставился на женщину.

– Спасибо вам, – выдохнул он, не зная, что тут ещё можно сказать.

– Я видела, как ты убегал с платформы с заключёнными, – сказала она тихо. Владеку стало плохо. – Но я тебя не выдам. У меня самой двоюродный брат сидит в одном из этих ужасных лагерей, и любой из нас может закончить там свои дни. А что у тебя под пальто?

Он показал.

– Понятно, – сказала она. – Но это ничего. У меня есть кое-какая одежда, которая тебе подойдёт.

Она достала с полки один из мешков, и он быстро переоделся.

– А у тебя есть, где остановиться в Москве?

Он опять подумал о совете доктора Дубова никому не доверять, но ей-то он доверять был должен.

– Мне некуда идти.

– Тогда можешь пожить у меня, пока не найдёшь другое жильё. Мой муж, – объяснила она, – железнодорожный начальник в Москве, и это купе – ведомственное. Тебя уже видел кондуктор, и какое-то время тебе будет безопаснее рядом со мной. У тебя есть паспорт?

– Нет. А что это?

– После революции каждый гражданин России должен иметь при себе паспорт, в котором указаны его имя, место работы и жительства, иначе он попадёт в тюрьму и будет сидеть там, пока не предъявит паспорт, а если не сможет, то не выйдет оттуда. – Голос её был абсолютно спокоен. – Не отходи от меня, когда мы приедем в Москву, и держи рот на замке.

– Вы очень добры ко мне, – сказал недоумевающий Владек.

– Теперь, когда царя убили, никто из нас не может чувствовать себя в безопасности. Мне повезло, я вышла замуж за нужного человека, – добавила она. – Но в России нет ни одного человека, включая и большевистских правителей, кто не живёт в постоянном страхе перед арестом и лагерями. Как тебя зовут?

– Владек.

– Хорошо, а теперь засыпай, Владек, ты выглядишь измученным, а путешествие будет долгим, да и твоя безопасность пока не обеспечена.

Владек заснул.

Когда он проснулся, прошло несколько часов, и за окном было уже темно. Он посмотрел на свою фею-спасительницу, и она улыбнулась. Владек ответил ей улыбкой, в душе молясь, чтобы ей можно было доверять и чтобы она не сказала поездному начальству, кто он такой. Или она уже сказала? Женщина достала из своих узлов какую-то еду, и Владек, не говоря ни слова, приступил к трапезе. Когда они добрались до следующей станции, почти все пассажиры вышли наружу – кто в поисках небогатой закуски в местном буфете, а кто просто, чтобы размять затёкшие конечности.

Женщина поднялась и сказала: «Идём со мной».

Он встал и последовал за ней на платформу. Неужели она собирается сдать его властям? Она протянула ему руку, и он взялся за неё: обычный тринадцатилетний мальчик сопровождает свою маму. Они погуляли по платформе и вернулись в её «ведомственное» купе.

– Вчера, когда ты переодевался, я заметила у тебя серебряный браслет на руке. Покажи мне его.

Она прочитала надпись на браслете и пристально посмотрела на Владека.

– Это твоё? – удивлённо сказала она. – У кого ты украл его?

Владек почувствовал себя оскорблённым.

– Я не крал браслет. Мой отец дал мне его перед смертью.

Она посмотрела на него ещё раз, и теперь в её взгляде было другое выражение. Было ли оно страхом или уважением? Она склонила голову.

– Будь осторожен, Владек, теперь за такую ценную вещь легко могут убить.

Он кивнул в знак согласия.

Часовая стоянка была теперь обычным делом, но Владек уже начал волноваться, и когда поезд тронулся, он был ужасно рад снова слышать перестук колёс под ногами.

До Москвы поезд шёл двенадцать с половиной дней. Когда в вагоне появился новый кондуктор, они повторили старый приём. Владек пытался выглядеть ещё моложе и наивнее, но не очень убедительно. Зато женщина играла достоверно. Кондукторы низко кланялись ей, и Владек подумал, что железнодорожные начальники, должно быть, важные персоны в России.

К тому времени, когда их путешествие в Москву, длиной в пять тысяч километров, закончилось, Владек полностью доверял своей спутнице и спасительнице и горел желанием оказаться в её доме.

Поезд прибыл на Ярославский вокзал Москвы, и Владек, который, несмотря на свою богатую впечатлениями жизнь, никогда не был в таком большом городе, пришёл в ужас, вновь почувствовав страх перед неизвестностью. Женщина уловила его настороженность.

– Следуй за мной, ничего не говори и не снимай кепку с головы.

Владек поднял её багаж с полки, нахлобучил кепку до ушей – ведь голова его теперь была покрыта тёмной щетиной, – и двинулся за женщиной на платформу. Огромная толпа людей ждала у барьера перед узкими дверьми, где каждый должен был предъявить милиционеру свои документы. На подходе к нему сердце Владека билось как солдатский барабан, но, когда они подошли, его страхи вмиг улетучились. Милиционер едва взглянул на документы женщины.

– Проходите, товарищ, – сказал он и отдал честь. Затем посмотрел на Владека.

– Мой сын, – пояснила женщина.

– Да, конечно, товарищ. – Он опять отдал честь.

И вот Владек в Москве.

Несмотря на всё доверие, которое он питал к своей покровительнице, его первым побуждением было убежать, но, поскольку денег для новой жизни было недостаточно, он решил оставаться на месте. Сбежать он сможет всегда.

На вокзальной площади стояла лошадь, запряжённая в экипаж. На нём женщина и её новоявленный сын добрались до дома. Мужа не было, когда они приехали, и женщина стала немедленно готовить постель для Владека. Затем она нагрела в печи воду, наполнила ванну и приказала ему забираться в неё. Это была его первая ванна за четыре года, если не считать купаний в реке. Она нагрела ещё воды и стала намыливать его, растирая спину – единственное неизраненное место на его теле. Через двадцать минут вода сделалась чёрной. Когда Владек вытерся, женщина обработала раны на руках и ногах, перебинтовав особенно тяжёлые, и уставилась на его единственный сосок. Он оделся и вышел в кухню. Она уже приготовила тарелку горячего супа и немного фасоли. Владек с жадностью набросился на эту великолепную еду. Они оба молчали. Когда он закончил, она предложила ему отправиться в постель и отдохнуть с дороги.

– Я не хочу, чтобы мой муж увидел тебя раньше, чем я сама скажу ему, почему ты здесь, – объяснила она. – Ты хочешь остаться с нами, Владек, если мой муж разрешит?

Владек благодарно кивнул.

– Тогда отправляйся в постель, – сказала она.

Владек подчинился и молился, чтобы её муж разрешил ему остаться с ними. Он медленно разделся и забрался в постель. Всё было слишком: он был слишком чистый, простыни – слишком чистые, матрас – слишком мягкий, а подушку он вообще сбросил на пол. Однако Владек так устал, что уснул несмотря на мягкую постель. Несколько часов спустя его разбудили доносившиеся с кухни голоса: там шёл разговор на повышенных тонах. Мальчик подошёл к двери, приоткрыл её и стал прислушиваться.

– Глупая женщина, – услышал он визгливый голос, – ты что, не понимаешь, что случилось бы с тобой, если б тебя поймали? В этом случае тебя бы отправили в лагеря.

– Но если бы ты только видел его, Пётр, он был похож на загнанного зверька.

– Поэтому ты решила превратить в загнанных зверей всех нас, – произнёс мужской голос. – Кто-нибудь видел его?

– Нет, – ответила женщина, – кажется, никто.

– Слава Богу хоть на этом. Он должен немедленно покинуть нас, пока об этом никто не знает, в этом наше единственное спасение.

– Куда же ему идти, Пётр? Он потеряется, у него же никого нет, – умоляла спасительница Владека. – А я всегда хотела сына.

– Мне плевать на то, чего ты хотела и куда ему идти. Мы за него не отвечаем и должны быстро избавиться от него.

– Но, Пётр, похоже, он – дворянин, его отец был бароном. Он носит браслет с гравировкой на запястье.

– Тем хуже. Ты знаешь распоряжения наших новых правителей. Отменяются цари, дворяне, привилегии. Они даже не пошлют нас в лагерь, они нас просто расстреляют.

– Но мы всегда хотели сына, Пётр. Разве мы не можем позволить себе рискнуть хотя бы раз в жизни?

– Своей жизнью можешь рисковать, но не моей. Я сказал, что он должен уйти, и немедленно.

Владеку не нужно было слушать их разговор дальше. Он решил, что единственное, чем он может помочь своей благодетельнице, – это бесследно исчезнуть в ночи. Он быстро оделся и посмотрел на кровать, в которой только что спал; мальчик надеялся, что ему не понадобятся ещё четыре года, чтобы вновь увидеть подобное. Он уже открывал окно, когда распахнулась дверь и в комнату вошёл железнодорожный начальник, небольшого роста, не выше Владека, с огромным животом и почти лысый, – на голове у него было только несколько седых прядей. На нём были очки без оправы, стёкла которых полукружиями висели под глазами. В руках он держал керосиновую лампу. Мужчина остановился и уставился на Владека. Владек ответил ему дерзким взглядом.

– Слезай, – приказал мужчина.

Владек с неохотой пошёл за ним на кухню. Женщина в слезах сидела за столом.

– А теперь послушай, мальчик, – сказал он.

– Его зовут Владек, – вмешалась женщина.

– А теперь послушай, мальчик, – повторил он. – Ты несёшь с собой неприятности, и я хочу, чтобы ты убирался отсюда, и как можно дальше. Я скажу тебе, как я могу тебе помочь.

Помочь? Владек с недоумением посмотрел на него.

– Я дам тебе билет на поезд. Куда бы ты хотел отправиться?

– В Одессу, – сказал Владек, понятия не имевший, где это находится и сколько будет стоить такое путешествие, но помнивший, что говорил ему фельдшер Дубов: путь на свободу, в Турцию, лежит через Одессу.

– Одесса-мама, бандитская столица, это как раз то, что тебе нужно. Тебе и следует быть среди своих, там тебе самое место.

– Ну разреши ему остаться с нами, Пётр. Я позабочусь о нём. Я…

– Нет, никогда. Я лучше заплачу этому зверёнышу.

– Но как он пройдёт через заставы?

– Мне придётся выписать ему рабочий паспорт до Одессы. – Он повернулся к Владеку. – Я посажу тебя на поезд, и если увижу или услышу тебя в Москве ещё раз, то устрою тебе немедленный арест и место в ближайшей тюрьме. А затем тебя отправят в твой лагерь со скоростью, которую только может развить поезд, если тебя вообще прежде не расстреляют.

Мужчина уставился на часы, висевшие на кухонной стене. Пять минут двенадцатого. Он обернулся к жене.

– Поезд на Одессу отходит в полночь. Я сам отвезу его на вокзал. Хочу убедиться, что он уехал из Москвы. У тебя есть багаж, мальчик?

Владек собирался сказать, что нет, но женщина ответила за него:

– Есть, я пойду и соберу.

Владек и мужчина с отвращением смотрели друг на друга. Женщина отсутствовала долго. Когда она вернулась, то несла большой пакет, перевязанный бечёвкой. Владек посмотрел на свёрток и хотел было запротестовать, но, встретившись с ней взглядом, он увидел в её глазах такой страх, что смог выдавить только:

– Благодарю вас.

– Тварь, – сказал мужчина.

Владек посмотрел на него с ненавистью. Ему стало жалко женщину, связавшую свою жизнь с таким человеком.

– Поживее, мальчик, пора отправляться, – торопил железнодорожный начальник. – Мы ведь не хотим, чтобы ты опоздал на поезд.

Владек вышел из кухни вслед за мужчиной. Он замешкался, проходя мимо женщины, и прикоснулся к её руке. Она ответила ему тем же.

Они быстро добрались до вокзала, там начальник молниеносно получил билет до Одессы и дал Владеку красный клочок бумаги.

– А мой паспорт? – дерзко спросил Владек.

Мужчина достал из внутреннего кармана официальный бланк, торопливо заполнил его, подписал и украдкой протянул Владеку. Глаза мужчины метались по сторонам. Владек много раз видел этот бегающий взгляд в глазах трусов.

– И чтоб я больше никогда не видел и не слышал тебя, – сказал мужчина грозным тоном.

Владек хотел что-то ответить, но тот уже исчез в темноте.

Владек взял под мышку свой пакет, проверил, на голове ли кепка, и направился к пропускному пункту. На этот раз он чувствовал себя увереннее и был пропущен без задержки. Он сел в поезд. Его визит в Москву оказался коротким, он больше никогда в жизни не увидит этот город, но всегда будет помнить доброту этой женщины, жены железнодорожного начальника, товарища… Он даже не узнал, как её зовут.

Владек ехал в обычном общем вагоне. Одесса казалась не такой удалённой от Москвы, как Иркутск, – дорога до неё на карте доктора была не длиннее пальца, а на деле – тысяча четыреста километров. Вскоре внимание Владека привлекла очередная игра в пристенок, которая шла в вагоне, и он стал присматриваться. Он обратил внимание, что один из игроков постоянно выигрывает, даже в тех случаях, когда у него нет, казалось бы, никаких шансов. Владек присмотрелся ещё внимательнее и вскоре понял, что тот жульничает.

Перебравшись от греха подальше в другой вагон, в котором ехали в основном женщины и дети, он крепко заснул.

Проснувшись, он развернул свой небольшой пакет и стал исследовать его содержимое. Яблоки, хлеб, орехи, две рубашки, пара брюк и даже пара ботинок были завёрнуты в коричневую бумагу. Что за женщина и что за муж у неё!

Он ел, спал и мечтал. Наконец, спустя шесть ночей и пять дней поезд, попыхивая дымом и паром, добрался до вокзала в Одессе. При выходе с перрона опять стоял пропускной пункт, но охранник лишь мельком глянул на Владека, да и документы его были в полном порядке.

Владек провёл остаток дня, гуляя по городу и пытаясь освоиться с его географией, но его внимание постоянно отвлекалось вещами, которые он никогда раньше не видел: большие городские здания, магазины с огромными витринами, лоточники, торгующие на улицах разными товарами, газовые фонари и даже обезьяну на поводке. Владек гулял до тех пор, пока не добрался до порта, и остановился там, чтобы взглянуть на море, простиравшееся перед ним. Да, вот оно какое, то, что барон называл Океаном. Он с тоской вглядывался в голубой простор, который отделял его от свободы, не давал бежать из России.

Город получил свою – и немалую – порцию боёв: повсюду были видны сгоревшие дома, следы разрухи, которые были ещё более нелепы на фоне тёплого, пахнущего цветами морского воздуха. Владек подумал: а не воюет ли город до сих пор? Но вокруг не было ни души, и спросить было не у кого. Солнце пряталось за высокими домами, и он стал искать место для ночёвки. Владек свернул в боковую улицу и пошёл дальше. Должно быть, он странно выглядел на городских улицах в длинном пальто, которое стелилось по земле, и с пакетом под мышкой. Везде ему мерещилась опасность, но тут он набрёл на запасные пути, где стоял одинокий старый вагон. Он бросил свой бумажный пакет в вагон, заставил своё уставшее тело забраться внутрь, заполз в угол и лёг спать.

Когда его голова коснулась деревянного пола, на него кинулась незнакомая фигура, и на его горле сомкнулись две руки. Ему стало трудно дышать.

– Кто ты такой? – прошипел в темноте голос, явно принадлежащий ребёнку примерно его же возраста.

– Владек Коскевич.

– Откуда?

– Из Москвы, – хотя с его губ уже было готово сорваться слово «Слоним».

– Нельзя тебе спать в моём вагоне, москвич, – сказал голос.

– Извини, я не знал.

– Деньги есть? – И руки ещё сильнее сдавили горло.

– Немного.

– Сколько?

– Семь рублей.

– Давай сюда.

Владек порылся в кармане пальто, и туда же сунул руку его соперник, ослабив хватку на горле Владека.

Одним движением Владек ударил его коленом в промежность, вкладывая в удар последние оставшиеся силы. Нападавший зашёлся от боли и упал на спину, держась за ушибленное место. Владек набросился на него и стал бить, остановившись только тогда, когда его противник беспомощно распластался на полу и умолял пощадить его.

– Отправляйся в дальний конец вагона и оставайся там, – приказал Владек. – Если пошевелишь хоть пальцем – убью.

Мальчик пополз в сторону.

Владек слышал, как он устраивается в другом конце вагона. Вскоре стало тихо. Тогда Владек снова опустил голову на деревянный пол и через несколько секунд заснул.

Когда он проснулся, солнце уже светило сквозь щели в обшивке вагона. Он медленно перевернулся и впервые внимательно посмотрел на своего вчерашнего противника. Тот лежал в другом конце вагона на полу, свернувшись клубочком, и всё ещё спал.

– Подойди ко мне, – сказал Владек.

Мальчик не спеша проснулся.

– Подойди ко мне, – повторил Владек уже громче.

Мальчик тут же подчинился. Теперь Владек мог разглядеть его во всех подробностях. Они были примерно одногодки, но мальчик был выше на пару вершков, у него было более юное лицо и лохматые светлые волосы. Одного взгляда на него было достаточно, чтобы догадаться, что предложение воды и мыла он воспримет как оскорбление.

– Начнём с самого главного, – сказал Владек. – Как здесь добывают еду?

– Пойдём за мной! – Мальчик спрыгнул на землю.

Владек поковылял за ним, и тот привёл его на городской холм, где уже начал работу утренний рынок. Он не видел такого изобилия прекрасной пищи с тех восхитительных обедов, которые устраивал барон. Здесь стояли целые ряды с лотками, на которых лежали фрукты, овощи, зелень и даже его любимые орехи. Мальчик заметил, что Владек ошеломлён этим зрелищем.

– А теперь я скажу тебе, что делать! – Голос мальчика впервые звучал уверенно. – Я подойду вон к тому лотку на углу, стащу апельсин и побегу. А ты во всю мочь кричи: «Держи вора!» Лоточник погонится за мной, и, когда он удалится на достаточное расстояние, подходи к лотку и набивай карманы. Не жадничай, хватай столько, чтобы хватило поесть один раз. Когда всё сделаешь, возвращайся сюда. Понял?

– Думаю, да.

– Давай поглядим, годятся ли москвичи для этой работы, – проворчал мальчик, посмотрел на него и ушёл. Владек с замиранием сердца смотрел, как он пробирается к лотку, хватает апельсин из пирамиды, что-то говорит лоточнику и начинает убегать. На бегу он посмотрел на Владека, который совершенно забыл, что надо кричать «Держи вора!», но лоточник увидел всё сам и погнался за мальчиком. Глаза всех были устремлены на бегущих, а Владек тем временем приблизился к лотку и засунул в огромные карманы своего пальто три апельсина, яблоко и картофелину. Казалось, что лоточник вот-вот схватит мальчика, но тот бросил ему апельсин. Мужчина остановился, чтобы подобрать его, и, громко ругаясь и жалуясь другим лоточникам, вернулся на своё место.

Владек трясся от смеха, покидая место действия. Вдруг на его плечо легла твёрдая рука. В ужасе от того, что его поймали, Владек обернулся.

– Ну что, достал чего-нибудь, москвич, или так и простоял тут как зритель?

Владек рассмеялся от облегчения и показал напарнику три апельсина, яблоко и картофелину. Теперь мальчики засмеялись уже вместе.

– Как тебя зовут? – спросил Владек.

– Степан.

– Давай ещё раз так сделаем, Степан.

– Остановись, москвич, не слишком умничай. Если мы захотим провернуть мой план ещё раз, нам придётся перейти в другую часть рынка и выждать, по крайней мере, час. Теперь ты работаешь на пару с профессионалом, но не воображай, что тебя нельзя поймать, если не повезёт.

Мальчики, не привлекая к себе внимания, перешли в другую часть рынка, но Степан теперь шёл с таким важным видом, что Владек был готов отдать за его право так ходить и три апельсина, и яблоко, и картофелину, и пятьдесят рублей в придачу.

Ребята смешались с толпой покупателей, и когда Степан посчитал, что время пришло, они повторили свой трюк ещё раз. Довольные результатом, они вернулись в железнодорожный вагон, чтобы воспользоваться добычей в виде шести апельсинов, пяти яблок, трёх картофелин, разных видов орехов и дыней в качестве специального приза. У Степана никогда не было достаточно больших карманов, чтобы спрятать дыню. Пальто Владека давало ему такую возможность.

– Неплохо, – сказал Владек, вгрызаясь зубами в картошку.

– Ты и кожуру ешь? – спросил Степан в ужасе.

– Там, где мне приходилось бывать, кожура считалась деликатесом, – ответил Владек.

Степан посмотрел на него с восхищением.

– Теперь надо раздобыть денег, – сказал Владек.

– Ты всё хочешь получить за один день, – заметил Степан. – В порту работают бригады грузчиков, это может оказаться неплохим вариантом, если тебе нужна настоящая работа, москвич.

– Покажешь? – спросил Владек.

Они съели половину украденного и спрятали остальное под соломой в углу вагона. Потом спустились по лестнице в порт, и Степан показал корабли, стоявшие у причала. Владек не мог поверить своим глазам. Барон рассказывал ему о больших кораблях, которые плавают в открытом море и возят грузы в далёкие страны, но эти оказались гораздо больше, чем он когда-либо мог себе представить, и они были всюду, куда ни взглянешь.

Степан прервал его размышления.

– Смотри туда, видишь вон тот зелёный? Так вот, надо взять корзину внизу у трапа, наполнить её зерном, подняться по сходне и высыпать содержимое корзины в трюм. За каждые четыре прохода платят рубль. Только внимательно считай, москвич, учётчик смухлюет, как только увидит тебя, а деньги прикарманит.

Всю вторую половину дня Степан и Владек таскали по сходням корзины и заработали двадцать шесть рублей на двоих. Пообедав хлебом и луком, которые они купили на честно заработанные деньги, они счастливо заснули в вагоне.

Утром первым проснулся Владек, и Степан застал его за картой, которую ему дал фельдшер Дубов.

– Что это? – спросил Степан.

– Это маршрут, по которому я уеду из России.

– Ты что, хочешь уехать из России? Зачем? Ты же можешь остаться и работать со мной, – сказал Степан. – Мы могли бы стать партнёрами.

– Нет, я должен добраться до Турции, там я впервые стану свободным человеком. Хочешь поехать со мной, Степан?

– Нет, я никогда не смогу уехать из Одессы. Здесь мой дом, вагон, в котором я живу, люди, которых я знаю всю свою жизнь. Здесь, может, и не так уж хорошо, но весьма вероятно, что в месте, которое ты называешь Турцией, ещё хуже. Но, если ты этого хочешь, я знаю, как выяснить, откуда пришёл любой корабль.

– Как же я могу выяснить, какой корабль идёт в Турцию?

– Очень просто. Мы получим эти сведения от Беззубого Ивана, живущего в конце пристани. Тебе надо будет дать ему десять рублей.

– Спорим, что ты с ним в доле.

– Пятьдесят на пятьдесят, – сказал Степан. – А ты быстро учишься, москвич.

С этими словами он выпрыгнул из вагона.

Владек последовал за ним, а тот уже бежал между вагонами. Владек в очередной раз осознал, как легко двигались другие мальчики и как трудно было ковылять ему. Когда они добрались до конца пристани, Степан провёл его в небольшую комнату, полную покрытых пылью книг и старых расписаний. Владек никого в ней не увидел, но затем услышал голос, доносившийся из-за огромного стеллажа с книгами:

– Чего тебе надо, бродяга? У меня нет для тебя времени.

– Тут одному приятелю нужна информация, Иван. Когда следующий корабль на Турцию?

– Деньги вперёд, – сказал старый мужчина, чья голова показалась из-за книг. Его обветренное лицо было изрезано морщинами, он носил флотскую фуражку. Чёрные глаза его уставились на Владека.

– Старый морской волк на покое, – сказал Степан шёпотом, но так, чтобы Иван мог слышать.

– Без твоих дурацких шуток, мой мальчик! Где деньги?

– Кошелёк у моего приятеля, – сказал Степан. – Владек, дай ему деньги.

Владек достал десятку. Иван засунул её в карман, проковылял к стеллажу и снял с полки расписание в зелёном переплёте. По комнате полетела пыль. Он начал, кашляя, перелистывать страницы, ведя коротким мозолистым пальцем по строчкам с названиями кораблей.

– В следующий четверг придёт «Ренаска», встанет под погрузку угля. Уйдёт, возможно, в субботу, но если судно загрузят достаточно быстро, то оно может уйти и в пятницу вечером, чтобы сэкономить на аренде причала. Оно пришвартуется к семнадцатому причалу.

– Спасибо, Беззубый, – сказал Степан. – Я постараюсь и впредь находить для тебя новых богатых друзей.

Беззубый Иван погрозил ему кулаком, и мальчики выскочили наружу.

Следующие три дня они воровали еду, грузили пшеницу и спали. К следующему четвергу, когда прибыло турецкое судно, Степан почти убедил Владека в том, что ему лучше остаться в Одессе. Но страх Владека перед русскими пересилил соблазны новой жизни со Степаном.

Они стояли на набережной и смотрели, как судно швартуется к причалу номер семнадцать.

– Как же я попаду на судно? – спросил Владек.

– Очень просто. Утром мы поступим в бригаду грузчиков. Я буду всегда позади тебя, и, когда трюм будет почти полон, ты прыгнешь внутрь и спрячешься, а я подхвачу твою корзину и спущусь по сходне.

– И, конечно же, заберёшь мою долю заработанных денег.

– Естественно, – сказал Степан. – Должно же существовать материальное вознаграждение за мой прекрасный интеллект, а иначе, как же можно продолжать верить в свободную инициативу?

Следующее утро они начали с того, что поступили в бригаду грузчиков и бегали по трапу с корзинами угля, и уже были готовы упасть от усталости, но приходилось продолжать: к полуночи трюм не был загружен и наполовину. Два почерневших от угля мальчика в ту ночь спали беспокойно. На следующее утро они продолжили, и к полудню Степан пнул Владека по щиколотке.

– Следующий раз – твой, москвич.

Когда они вновь поднялись по сходне, Владек разгрузил уголь, бросил корзину на палубу и прыгнул в трюм, приземлившись на уголь. А Степан поднял его корзину и сошёл на берег, посвистывая.

– Прощай, мой друг, – сказал он, – желаю тебе удачи с этими нехристями-турками.

Владек забился в угол трюма и наблюдал за тем, как вокруг него продолжает сыпаться уголь. Угольная пыль забивалась повсюду: она была в носу, во рту, в лёгких и в глазах. С мучительным усилием он сдерживал кашель, в страхе от того, что его услышит кто-то из экипажа. И вот, в тот момент, когда ему показалось, что он больше не может терпеть и должен будет вернуться к Степану, чтобы подумать об ином варианте побега, он увидел, как трюм закрывается. Тут уж он смог позволить себе роскошь откашляться.

Через какое-то время он вдруг почувствовал, что кто-то укусил его за ногу. У него похолодела кровь, когда он понял, кто это. Он посмотрел вниз, пытаясь увидеть, откуда пришла чёрная крыса. Он швырнул в зверя кусок угля, и это обратило его в бегство, но ему на смену тут же появилась ещё одна, а потом – ещё и ещё. Те, что посмелее, пытались укусить его за ноги. Казалось, они появляются из ниоткуда. Чёрные, огромные и голодные. Впервые в жизни Владек заметил, что у крыс – красные глаза. Он поднялся на кучу угля и открыл люк. Солнце залило трюм, и крысы исчезли в своих норах в угле. Владек попытался вылезти из трюма, ведь судно уже довольно далеко отошло от причальной стенки. Но тут же в ужасе спустился назад в трюм. Ведь если судно заставят вернуться, то, как он прекрасно знал, это будет означать для него обратную поездку в один конец до лагеря №201. Владек предпочёл остаться с чёрными крысами, и пока закрывал люк, они снова напали на него. Как только он швырял очередной кусок угля в одно гадкое существо, с другой стороны появлялось другое. Владеку приходилось часто открывать люк, чтобы впустить немного света, ведь свет был его единственным союзником, который пугал чёрных грызунов.

Два дня и три ночи Владек вёл постоянную битву с крысами, не имея возможности уснуть хотя бы ненадолго. Когда судно, наконец, пришло в порт Константинополь и матросы открыли трюм, Владек был покрыт грязью с головы до колен, а ниже колен его брюки пропитала кровь. Матрос вытащил его из трюма.

Владек попытался встать на ноги, но упал на палубу бесформенной грудой.

Он не помнил, сколько прошло времени и куда его доставили, но обнаружил, что лежит на кровати в небольшой комнате, а три человека в длинных белых халатах внимательно осматривают его, разговаривая на языке, которого он не понимал. Интересно, а сколько в мире языков? Он оглядел себя – он всё ещё был в чёрных и красных пятнах; когда он попытался сесть, один из мужчин в белых халатах, самый старший, с тонкими чертами лица и козлиной бородкой, толкнул его назад и обратился к нему на непонятном языке. Владек помотал головой. Тогда мужчина попытался заговорить по-русски. Владек опять помотал головой: знание этого языка могло стать самым быстрым способом оказаться там, откуда он приехал. Следующим языком, которым воспользовался доктор, был немецкий, и Владек обнаружил, что знает этот язык лучше, чем тот, кто его допрашивает.

– Немецкий говоришь?

– Да.

– А, так ты не русский.

– Нет.

– А что ты делал в России?

– Пытался убежать.

– Вот как. – Он повернулся к своим спутникам и, видимо, пересказал им диалог на своём языке. Они вышли из комнаты.

Вошла медсестра и обмыла его, не обращая внимания на его вскрики от боли. Она покрыла раны на ногах какой-то коричневой мазью и позволила ему снова уснуть. Когда Владек проснулся, он был совершенно один. Он лежал, уставившись в белый потолок, и размышлял о том, что же ему делать дальше.

Владек всё ещё не понимал, где находится. Он вскарабкался на подоконник, выглянул на улицу и увидел рыночную площадь, очень похожую на одесскую, только люди были одеты в длинные белые балахоны, и кожа на их лицах была гораздо смуглее. Ещё они носили цветастые головные уборы, похожие на перевёрнутые корзины с цветами, а на ногах – сандалии. Все женщины были закутаны в чёрное, а на их лицах виднелись только чёрные глаза. Владек смотрел на обычную рыночную суету, где каждый заботился о хлебе насущном, и думал, что рынок уж точно – явление повсеместное.

Он несколько минут наблюдал за происходящим и тут заметил, что вдоль стены здания идёт красная железная лестница, опускающаяся до земли, примерно такой пожарный выход был и в замке в Слониме. Его замке. Только кто теперь ему поверит? Он слез с подоконника, осторожно прошёл к двери, открыл её и выглянул в коридор. Взад и вперёд сновали мужчины и женщины, но никто не проявил к нему ни малейшего интереса. Он тихонько прикрыл дверь, вытащил свои пожитки из шкафа в углу комнаты и быстро оделся. Его одежда всё ещё была чёрной от угольной пыли и царапала чистую кожу. Он вернулся на подоконник. Окно открылось легко. Он схватился за лестницу, вылез в окно и начал спускаться к свободе. Первое, что поразило его, была жара. Ему тут же расхотелось носить пальто.

Коснувшись ступнями земли, Владек попытался бежать, но его ноги настолько ослабели, что он едва-едва мог ходить. Как бы он хотел избавиться от этой хромоты! Он не оглядывался на больницу, пока не затерялся в плотной толпе на рыночной площади.

Владек жадно пожирал глазами деликатесы на лотках и решил купить апельсин и немного орехов. Он сунул руку за подкладку своего костюма; деньги должны были лежать под его правым рукавом. Но что это? Их там больше не было, более того, исчез и серебряный браслет. Люди в белых халатах украли его вещи! Он собрался было вернуться за своим наследством, но потом передумал, решив сначала купить еды. Он пошарил в карманах пальто и тут же нашёл три банкноты и монеты. И лежали они в кармане вместе с картой доктора и серебряным браслетом. Владек чрезвычайно обрадовался своей находке. Он надел браслет на руку и поднял его выше локтя.

Владек выбрал самый большой апельсин и горсть орехов. Лоточник что-то сказал ему, но мальчик его не понял. Владек подумал, что самый простой способ преодолеть языковой барьер – это отдать торговцу пятидесятирублёвую бумажку. Лоточник посмотрел на неё, засмеялся и всплеснул руками.

– О Аллах! – закричал он, отнимая у Владека апельсин и орехи и грозя ему пальцем.

Владек в отчаянии пошёл прочь: он понял, что чужой язык означает и чужие деньги. В России он был беден, здесь – просто нищ. Ему придётся украсть апельсин; если его поймают, он швырнёт апельсин лоточнику. Владек ушёл на противоположный конец рыночной площади точно так же, как делал Степан, но ему не хватало задора и уверенности бывшего напарника. Владек выбрал последний лоток в ряду, и, когда убедился, что его никто не видит, схватил апельсин и побежал. Внезапно сзади раздался рёв толпы. Казалось, весь город гонится за ним.

Какой-то мужчина обрушился на Владека и сбил его на землю. Шесть или семь человек держали его за руки и за ноги и в присутствии собравшейся толпы волокли назад к лотку. Там их уже ждал полицейский. Был составлен протокол, а между полицейским и лоточником возникла оживлённая перепалка, причём её тон всё время повышался. Затем полицейский повернулся к Владеку и стал кричать на него, но Владек не мог понять ни слова. Полицейский пожал плечами и, схватив Владека за ухо, повёл его с рынка. Толпа орала на Владека. Кто-то плевал в него. В полицейском участке его посадили в подземелье в небольшую камеру, где уже сидело двадцать или тридцать преступников: бандиты, воры и прочие. Владек не стал говорить с ними, и они также не изъявили желания вступать в беседу. Владек сел, вжавшись спиной в стену, напуганный и тихий. Ему придётся провести здесь по крайней мере день и ночь без света и еды. От запаха испражнений его едва не стошнило, – этого не случилось, поскольку желудок его был совершенно пуст. Он и не думал, что настанет день, когда подвал в Слониме покажется ему малонаселённым и спокойным.

На следующий день Владека вытащили из подземелья, и два охранника привели его в комнату, где поставили в ряд с несколькими другими заключёнными. Их всех связали одной верёвкой, которая обхватывала их за талии, и вывели на улицу. Здесь собралась очередная толпа зевак, и по их громким радостным крикам Владек понял, что они ждали появления заключённых. Толпа сопровождала их до рыночной площади – крича, испуская вопли и хлопая в ладоши, – а повод для этой радости Владек боялся даже представить себе. На рыночной площади колонна остановилась. Первого заключённого освободили от верёвки и вывели в центр площади, которая уже была запружена народом.

Владек не верил своим глазам. Когда первый заключённый вышел на середину, охранник сбил его с ног и поставил на колени, а затем огромного роста мужчина с мечом зажал его правую руку в деревянную колодку. Палач поднял меч и с огромной силой обрушил его на запястье заключённого. Ему удалось отхватить только кончики пальцев. Заключённый закричал от боли, а меч поднялся снова. На этот раз меч попал по запястью, но работа была выполнена не полностью, кисть заключённого болталась в воздухе, а песок окрасился кровью. Меч был поднят в третий раз и в третий раз опустился. Наконец кисть отлетела от руки и упала на землю. Толпа радостно заревела. Теперь заключённого освободили, и он свалился без сознания. Безразличный ко всему охранник оттащил его в сторону и бросил на землю. Рыдающая женщина – видимо, жена, подумал Владек, – быстро перетянула обрубок руки жгутом из грязной тряпки. Второй заключённый умер от боли перед тем, как меч опустился в четвёртый раз. Но смерть не интересовала палача, деньги ему платили за отрубленные руки, поэтому он продолжил свою работу.

Владек в ужасе посмотрел по сторонам, его стошнило бы, если бы не пустой желудок. Он оглядывался вокруг, высматривая возможность побега, – никто не сказал ему, что, по исламским законам, побег карается отсечением ступни. Владек рыскал глазами по лицам вокруг, пока не увидел в толпе мужчину, одетого по-европейски – в тёмный костюм. Мужчина стоял примерно в двадцати метрах от Владека и наблюдал за сценой с явным отвращением. Но он ни разу не посмотрел в сторону Владека, а слышать его призывы о помощи не мог из-за рёва толпы. Кто он – француз, немец, англичанин? А может быть, поляк? Владек не мог определить, кто он и по каким причинам наблюдает за этим кровавым ритуалом. Владек уставился на мужчину, страстно желая, чтобы тот посмотрел в его сторону, но мужчина не поворачивал головы. Владек помахал свободной рукой, но и это не привлекло внимания европейца. Тем временем меч поднялся в очередной раз, толпа радостно закричала, а человек в тёмном костюме с отвращением отвёл взгляд; в этот момент Владек снова начал отчаянно махать ему рукой.

Мужчина внимательно посмотрел на Владека и повернул голову к приятелю, которого Владек поначалу не заметил. Охранник уже тащил заключённого, стоявшего перед Владеком. Он защемил руку заключённого, меч поднялся, и рука была отсечена одним ударом. Владек опять посмотрел на европейцев. Теперь они оба не сводили с него глаз. Мальчик хотел, чтобы они действовали, но они просто смотрели.

Подошёл охранник, сбросил на землю его пальто, расстегнул рубашку и закатал рукав. Владек сделал слабую попытку сопротивляться, когда его тащили по площади, но справиться с охранником было ему не по силам. Его подвели к колодке, пнули сзади под колени, и он рухнул на землю. Ему защемили правое запястье, он в агонии ждал ужасного удара, и ему ничего не оставалось, как закрыть глаза, а палач уже занёс меч. Вдруг по толпе пронёсся странный шум: люди увидели, как браслет барона съехал с локтя Владека и стукнулся о колодку. Толпа от удивления затихла, увидев блестящую драгоценность. Палач опустил меч и нагнулся над браслетом, изучая его. Владек открыл глаза. Палач попытался снять браслет с руки, но колодка не давала ему это сделать. К нему быстрым шагом подошёл человек в мундире. Он тоже внимательно рассмотрел браслет и надписи на нём, а затем подбежал к другому офицеру, видимо, более важному, поскольку тот подошёл к Владеку неторопливой походкой. Меч остался лежать на земле, а толпа начала свистеть и гудеть. Второй офицер также попытался снять браслет, но и ему помешала колодка, а открывать её он не хотел. Он прокричал Владеку какие-то слова, которых Владек не понял и на которые ответил по-польски:

– Я не понимаю вашего языка.

Офицер удивился и всплеснул руками, закричав:

– О Аллах!

Владек подумал, что это, должно быть, что-то вроде христианского «Боже правый!».

Офицер медленно подошёл к двум мужчинам в европейском платье, жестикулируя и размахивая руками, как ветряная мельница крыльями. Владек начал молиться, – в такой ситуации любой стал бы молиться первому попавшемуся богу, будь то Аллах или Пресвятая Дева Мария. Европейцы всё ещё смотрели на Владека. Один из них вместе с офицером подошёл к колодке, опустился на колени перед Владеком и пристально осмотрел браслет, а затем – и его владельца. Владек ждал. Он мог говорить на пяти языках и молился сейчас, чтобы незнакомец говорил хотя бы на одном из них. У него душа ушла в пятки, когда европеец повернулся к офицеру и обратился к нему на местном языке. Толпа выражала недовольство и кидала в колодку гнилые фрукты. Офицер кивнул в знак согласия, а джентльмен обратился к Владеку:

– Ты говоришь по-английски?

– Да, сэр! – Владек вздохнул с облегчением. – Я – польский гражданин.

– А откуда у тебя этот серебряный браслет?

– Он принадлежал моему отцу, сэр, который умер в тюрьме, когда в Польше были немцы, а меня схватили и отправили в лагерь в России. Я бежал и добрался сюда на корабле. Я не ел несколько дней. Когда лоточник отказался принять у меня мои рубли в оплату за апельсин, я украл его, поскольку был очень-очень голоден.

Англичанин медленно поднялся с колен, обернулся к офицеру и что-то сказал ему тоном, не терпящим возражений. Тот, в свою очередь, обратился к палачу, который не торопился выполнять приказание, но вынужден был послушаться, когда офицер повторил свой приказ уже громче. Палач нагнулся к колодке и с неохотой развязал её ремень. На этот раз Владека стошнило.

– Пойдём со мной, – сказал англичанин, – и побыстрее, пока они не передумали.

Всё ещё как в тумане, Владек схватил пальто и пошёл за своим спасителем. Толпа загудела и засвистела ему вслед, а палач быстро сунул в колодку руку очередного заключённого, но с первого раза отсёк только большой палец. Это, впрочем, успокоило собравшихся.

Англичанин быстро двигался сквозь бурлящую толпу, и вскоре они покинули рыночную площадь; теперь к ним присоединился второй европеец.

– Что случилось, Эдвард?

– Этот мальчик говорит, что он поляк и бежал из России. Я сказал офицеру, что он – англичанин, поэтому теперь за него отвечаем мы. Давай доставим его в посольство и выясним, есть ли хоть крупица правды в его рассказе.

Владек почти бежал рядом с двумя спешащими джентльменами. Они вышли на улицу Семи Королей. Мальчик всё ещё слышал доносившиеся и сюда крики толпы, радовавшейся каждому удару меча.

Два англичанина прошли по мощёному двору к серому зданию и жестом пригласили Владека войти вслед за ними. На двери красовались слова: «Британское посольство». Войдя в здание, Владек в первый раз почувствовал себя в безопасности. Он пытался не отставать от двух своих заступников, когда они быстрым шагом шли по длинному коридору, стены которого были увешаны портретами военных в незнакомых мундирах. А в самом конце висел портрет немолодого мужчины в синем флотском кителе, богато осыпанном медалями. Его красивая борода напомнила Владеку о бароне. Откуда-то появился солдат и откозырял им.

– Возьмите этого мальчика, капрал Смизерс, и проследите, чтобы ему приготовили ванну. А когда он перестанет пахнуть, как двуногий поросёнок, накормите его и приведите в мой кабинет.

– Да, сэр, – сказал капрал и отдал честь. – Пойдём со мной, мальчик.

Владек послушно последовал за ним, стараясь не отставать. Его провели в небольшую комнату в полуподвальном помещении посольства, на этот раз в ней было окно. Капрал приказал мальчику раздеваться и оставил одного. Когда через несколько минут он вернулся, то обнаружил, что Владек, всё ещё одетый, сидит на краю кровати и задумчиво поигрывает браслетом на своём запястье.

– Поторопись, юноша, тут тебе не санаторий.

– Извините, сэр.

– Не называй меня «сэр», я капрал Смизерс. Называй меня «капрал».

– А я Владек Коскевич. Вы можете называть меня Владеком.

– Не смеши меня, парень. У нас в британской армии и так достаточно придурков и шутов, и тебе нет нужды вступать в их ряды.

Владек не понял, что имел в виду капрал. Он торопливо разделся.

– Следуй за мной, и быстро.

Ещё одна ванна с горячей водой и мылом. Владек вспомнил свою русскую спасительницу, сыном которой он мог бы стать, если бы не её муж. Ему выдали новую одежду, непривычного покроя, но чистую и приятно пахнущую. Чьему сыну она принадлежала? Вернулся капрал.

Смизерс отвёл его на кухню и оставил на попечение толстой розовощёкой поварихи с таким приветливым лицом, какого он не встречал с того дня, как покинул Польшу. Она напомнила ему няню. Владек не смог удержаться от мысли: что бы случилось с её талией в лагере №201?

– Привет, – сказала она с весёлой улыбкой. – Как тебя зовут?

Владек представился.

– Ну что ж, паренёк, похоже, тебе станет лучше, когда в тебе окажется добрая порция английской еды, несравнимой с турецкими гадостями. Начнём с горячего супа и говядины. Тебе нужно основательно подкрепиться, чтобы предстать перед мистером Прендергастом. – Она засмеялась. – Только запомни, он больше лает, чем кусается. Он хоть и англичанин, но сердце у него есть.

– А вы не англичанка? – удивлённо спросил Владек.

– О боже, нет, мальчик, я шотландка. А это огромная разница. Англичан мы ненавидим ещё больше, чем немцев, – смеясь, ответила повариха.

Она поставила на стол перед Владеком тарелку с дымящимся супом, густым от мяса и овощей. Он уже и забыл, что еда может быть такой ароматной и вкусной, и медленно поглощал суп, боясь, что теперь его покормят очень не скоро.

Вновь появился капрал.

– Ты поел, мальчик?

– Да, спасибо, мистер капрал.

Капрал подозрительно посмотрел на Владека, но было очевидно, что ребёнок и не собирается дерзить ему.

– Хорошо, тогда идём. Нельзя опаздывать к мистеру Прендергасту.

Капрал исчез за дверью, а Владек пристально посмотрел на повариху. Ему не нравилось оставлять людей, которых он только что встретил, особенно когда они так добры к нему.

– В путь, юноша, если ты знаешь, что для тебя хорошо.

– Благодарю вас. Ваша еда – лучшая из всего, что я пробовал в жизни.

Повариха улыбнулась ему. Ему опять пришлось быстро ковылять, чтобы не отстать от капрала, размашистый шаг которого заставил Владека перейти на рысь. Вдруг капрал резко остановился, так, что Владек чуть не врезался в него, и громко постучал в дверь.

– Войдите, – раздался голос.

Эдвард Прендергаст, сидевший за столом, поднял голову. Он жестом пригласил Владека сесть и, не говоря ни слова, продолжил работу над бумагами. Владек посмотрел на него, потом перевёл взгляд на портреты на стене. Ещё генералы и адмиралы и всё тот же пожилой бородатый мужчина, только теперь в армейском мундире. Через несколько минут другой англичанин, которого он помнил по рыночной площади, зашёл в комнату.

– Спасибо, что присоединился к нам, Гарри. Садись, старина.

Мистер Прендергаст повернулся к Владеку.

– Ну а теперь давай послушаем твой рассказ. Говори только правду, ничего не придумывай. Понял?

– Да, сэр.

Владек начал свой рассказ с Польши. Ему пришлось затратить немало времени, чтобы вспомнить подходящие английские слова. По взглядам, которыми обменивались два джентльмена, было видно, что поначалу они не поверили ему. Они останавливали его, задавали вопросы, кивали друг другу, когда он отвечал. Через час история жизни Владека была досконально известна британскому вице-консулу в Константинополе.

– Гарри, я думаю, – сказал вице-консул, – что мы обязаны немедленно уведомить польскую миссию, а затем передать им молодого Коскевича, поскольку в сложившихся обстоятельствах его судьба – в их компетенции.

– Согласен, – сказал человек, которого назвали Гарри. – А знаешь, мой мальчик, как тебе сегодня повезло на площади? Шариат – традиционные исламские религиозные законы – предписывает отсечение руки за воровство. Эти законы официально отменены много лет назад. По Уголовному кодексу Оттоманской империи, такое наказание само по себе является преступлением. Тем не менее, на практике оно ещё применяется.

Владек пожал плечами.

– А почему они не отрубили мою?

– Я им сказал, – вмешался Прендергаст, – что они могут рубить руки своим мусульманам, но пусть оставят в покое англичан.

– Слава Богу, – сказал Владек слабым голосом.

– Скорее Эдварду Прендергасту, – сказал вице-консул, впервые улыбнувшись, а затем продолжил: – Ты можешь ночь провести здесь, а утром мы доставим тебя в миссию. У поляков нет в Константинополе полноправного посольства, – сказал он с некоторым неодобрением, – но мой польский коллега – прекрасный человек, хоть и иностранец.

Он нажал на кнопку, и в кабинете тут же появился капрал.

– Сэр?

– Капрал, отведите юного Коскевича в его комнату и проследите, чтобы утром его покормили завтраком, а ко мне доставили ровно в девять.

– Есть, сэр. Сюда, мальчик, и поторопись.

Капрал увёл Владека. Ему даже не дали времени поблагодарить двух англичан, которые спасли его руку, а может быть, и жизнь. Вернувшись в свою комнатку с чистой постелью, Владек разделся, сбросил подушку на пол, лёг в постель и крепко спал до тех пор, пока солнечные лучи не показались в окне.

– Подъём, парень, и быстро!

Это был капрал, его красивый мундир был тщательно отутюжен, – казалось, что он и не ложился. Владек проснулся в одно мгновение, представив себя в лагере №201: постукивание капральского стека по спинке кровати напоминало звук, к которому он так привык. Он выскочил из постели и потянулся за одеждой.

– Сначала умываться. Мы же не хотим, чтобы твой ужасный запах беспокоил мистера Прендергаста с самого утра.

Владек не был уверен в том, с какой части тела начать умывание, настолько чистым он себя ощущал. Капрал уставился на него.

– Что с твоей ногой, парень?

– Ничего, ничего, – сказал Владек, отворачиваясь от тяжёлого взгляда.

– Хорошо. Я вернусь через три минуты. Ты слышишь, через три минуты, парень, так что будь готов.

Владек быстро умыл лицо и руки, затем оделся. Он присел на краю постели в своём длинном пальто, когда капрал вернулся, чтобы отвести его к вице-консулу. Мистер Прендергаст поздоровался с ним и теперь разговаривал значительно мягче, чем во время их первой беседы.

– Доброе утро, Коскевич.

– Доброе утро, сэр.

– Как тебе понравился завтрак?

– Я не завтракал.

– Почему? – спросил вице-консул и вопросительно посмотрел на капрала.

– Проспал, сэр. Он бы опоздал к вам, сэр.

– Ладно, посмотрим, что можно сделать. Капрал, вам нетрудно попросить миссис Гендерсон сообразить для нас яблоко и какую-нибудь снедь в дорогу?

– Есть, сэр.

Владек и вице-консул медленно прошли по коридору ко входной двери посольства, затем пересекли мощёный двор и подошли к ждавшему их автомобилю марки «Остин» – одному из немногочисленных автомобилей в Турции, а Владек вообще ехал в нём впервые. Ему было жаль покидать британское посольство. Это было первое место за много лет, где он чувствовал себя в безопасности, и он подумал: неужели всю оставшуюся жизнь ему придётся каждую ночь проводить на новом месте? Капрал спустился по лестнице и занял место водителя. Он протянул Владеку яблоко и кусок свежеиспечённого хлеба.

– Смотри, не накроши в машине, парень. Повариха передаёт тебе привет.

Поездка по раскалённой людной улице происходила со скоростью пешехода, – ведь турки не верили, что что-то может двигаться быстрее верблюда, и даже не пытались уступить дорогу маленькому «Остину». Несмотря на полностью открытые окна, Владек покрылся потом от удушающей жары, тогда как мистер Прендергаст оставался совершенно невозмутим и спокоен. Владек забился в угол салона из страха, что кто-то, кто был свидетелем вчерашней сцены, может узнать его и натравить на него толпу. Когда чёрный «Остин» остановился перед полуразрушенным зданием с вывеской «Польское консульство», Владек почувствовал приступ волнения, смешанного с разочарованием.

Все трое вышли из машины.

– А где огрызок яблока? – спросил капрал.

– Я их съедаю.

Капрал засмеялся и постучал в дверь. Им открыл невысокий человек приятной наружности, с тёмными волосами и мощной челюстью. Он носил рубашку с коротким рукавом, а кожа его была покрыта загаром, явно – турецким. Он обратился к ним по-польски. Его слова были первыми словами на родном языке, которые Владек слышал с того дня, когда бежал из лагеря. Владек быстро объяснил причины своего присутствия здесь. Его соотечественник повернулся к британскому вице-консулу.

– Сюда, пожалуйста, мистер Прендергаст, – сказал он на безукоризненном английском. – Как любезно, что вы лично доставили мальчика.

Они обменялись ещё несколькими дипломатическими любезностями, и Прендергаст с капралом стали прощаться. Владек смотрел на них, подыскивая слова, которые были бы более уместными, чем просто «благодарю вас».

Прендергаст погладил Владека по голове, как какого-то спаниеля. Капрал открыл дверь, обернулся и подмигнул Владеку.

– Удачи тебе, парень.

Польский консул представился Владеку как Павел Залесский. Владека опять попросили рассказать свою историю, по-польски ему это было сделать проще, чем по-английски. Залесский выслушал его, не сказав ни слова, лишь печально качая головой.

– Бедное дитя, – мрачно произнёс он. – Сколько страданий! А ведь ты так молод.

– Я должен вернуться в Польшу и восстановить свои права на замок!

– Польша… – сказал Павел Залесский. – Где это? Земля, где ты жил, остаётся предметом спора, там идут тяжёлые бои между поляками и русскими. Генерал Пилсудский делает всё, что в его силах, чтобы сохранить территориальную целостность нашего отечества. Но было бы глупо нам обоим предаваться пустому оптимизму. Теперь у тебя в Польше осталось немного. Самым лучшим выходом для тебя было бы начать новую жизнь в Англии или Америке.

– Но я поляк.

– Ты всегда будешь поляком, Владек, никто у тебя не может этого отнять, где бы ты ни решил поселиться, но нужно реально относиться к своей жизни, которая ещё даже не началась.

Владек в отчаянии опустил голову. Неужели он прошёл через всё это только для того, чтобы ему сказали, что он не вернётся на родную землю? Он едва сдерживал слёзы.

Павел Залесский положил руку на плечо мальчика.

– Оставь мысли о прошлом и думай только о будущем.

10

Анну теперь очень беспокоило её будущее. Первые несколько месяцев замужества были вполне счастливыми, их омрачали только нервозность, которую у неё вызывала растущая неприязнь Уильяма к Генри, и явное нежелание её мужа приступать к работе. Генри очень болезненно относился к этой проблеме, объясняя Анне, что он ничего не может понять из-за войны, что ему не хотелось бы влипнуть в какое-нибудь дело, которое он будет вынужден делать до конца жизни. Ей трудно было с этим смириться, и в конце концов проблема вышла на первый план.

– Я не понимаю, почему ты не открыл этот бизнес с недвижимостью, к которому проявлял такую склонность, Генри?

– Я не могу. Это не совсем то, что надо. В настоящий момент рынок недвижимости не кажется мне перспективным.

– Ты говоришь это скоро уже год! Интересно, станет ли он для тебя достаточно перспективным хотя бы когда-нибудь?

– Конечно, станет. Дело в том, что мне нужно чуть больше капитала, чтобы встать на ноги. Вот если бы ты одолжила мне немного денег из своих, я смог бы начать хоть завтра.

– Но это же невозможно, Генри. Ты знаешь условия завещания Ричарда: выплаты мне прекращены в день, когда мы поженились. У меня осталось только то, что было.

– Но мне надо немного, и потом, не забывай, что твой бесценный мальчик имеет более двадцати миллионов в семейном фонде.

– Что-то ты слишком много знаешь о его семейном фонде, – с подозрением сказала Анна.

– Перестань, Анна, дай мне шанс быть твоим мужем. Не заставляй меня чувствовать себя гостем в собственном доме.

– А куда подевались твои деньги, Генри? Ты всегда убеждал меня, что у тебя их достаточно, чтобы начать собственное дело.

– Ты всегда знала, что по финансовой части я не нахожусь на уровне Ричарда. И были времена, Анна, когда ты говорила, что это для тебя ничего не значит. «Я выйду за тебя, Генри, даже если у тебя не будет ни цента», – передразнил он её.

Анна расплакалась, и Генри попытался успокоить её. Остаток вечера они провели вместе, обсуждая проблему со всех сторон. Наконец Анне удалось убедить себя в том, что она поступает не так, как подобает жене, что она проявляет прижимистость. У неё ведь больше денег, чем ей когда-нибудь понадобится, почему же не доверить некоторую их часть в управление человеку, с которым она проведёт остаток своей жизни?

Поступая в соответствии со своими мыслями, она согласилась предоставить Генри сто тысяч долларов на то, чтобы создать в Бостоне компанию по торговле недвижимостью. Через месяц Генри арендовал прекрасный офис в престижном квартале, нанял персонал и начал работать. Вскоре он перезнакомился с каждым местным политиком и агентом по работе с недвижимостью. Они говорили о буме на рынке фермерской земли и хвалили таланты Генри. Анне было не очень интересно их общество, но Генри оно нравилось, и, казалось, он успешен в своей работе.

Уильяму было теперь четырнадцать, он уже третий год учился в школе Святого Павла и был шестым в классе по общей успеваемости и первым по математике. Он завоёвывал все больший авторитет в Дискуссионном клубе. Раз в неделю он писал матери, сообщая о своих успехах, и всегда адресовал свои письма миссис Каин, отказываясь признавать само существование Генри Осборна. Анна не была уверена в том, что ей следует говорить мужу об этом, и каждый понедельник вытаскивала из ящика письмо Уильяма, внимательно следя за тем, чтобы Генри не увидел конверт. Она продолжала надеяться, что с течением времени Уильяму понравится Генри, но эта её надежда стала очевидно недосягаемой, когда в одном из писем сын попросил у неё разрешения остаться на летние каникулы со своим другом Мэттью Лестером. Эта просьба оказалась болезненным ударом для Анны, но она не стала осложнять ситуацию и разрушать планы Уильяма, тем более что Генри, казалось, тоже выступал в их поддержку.

Уильям ненавидел Генри Осборна и страстно лелеял эту свою ненависть, хотя и не задумывался, зачем это ему нужно и что с этим делать. Он чувствовал облегчение от того, что Генри ни разу не приехал к нему в школу, и ему была невыносима мысль, что другие ученики увидели бы его мать с этим человеком. Ему было достаточно неприятно даже то, что в Бостоне ему приходилось жить с ним в одном доме.

В первый раз после второго замужества его матери Уильяму не терпелось дождаться начала каникул.

«Паккард» Лестеров с шофёром мягко доставил Уильяма и Мэттью в летний лагерь в Вермонте. По дороге Мэттью мимоходом спросил Уильяма, что он собирается делать, когда придёт пора расставаться со школой.

– Я окончу школу первым учеником в классе и завоюю стипендию имени Гамильтона по математике, чтобы учиться в Гарварде, – ответил Уильям без колебания.

– А почему это так важно для тебя?

– Так сделал мой отец.

– Когда ты закончишь догонять своего отца, я познакомлю тебя с моим.

Уильям улыбнулся.

Оба мальчика весело и не щадя сил провели четыре недели в Вермонте, играя в самые разные игры – от шахмат до американского футбола. Когда месяц подошёл к концу, они отправились в Нью-Йорк, чтобы провести оставшуюся часть каникул в семье Лестеров. В дверях их встретил дворецкий, который сказал Мэттью «сэр», и двенадцатилетняя веснушчатая девочка, которая назвала его «толстяком». Уильям засмеялся этому слову, поскольку его приятель был очень худ, толстой была как раз она сама. Девочка засмеялась в ответ и показала зубы, почти целиком закрытые брекетами.

– Правда, ты бы никогда не догадался, что Сьюзен моя сестра? – спросил Мэттью свысока.

– Думаю, нет, – сказал Уильям, улыбаясь Сьюзен. – Она настолько симпатичнее тебя…

С того момента Сьюзен стала обожать Уильяма.

Уильям влюбился в отца Мэттью, как только встретился с ним, ведь тот многими чертами своего характера напомнил мальчику его собственного отца. Уильям упросил Чарльза Лестера разрешить ему посетить гигантский банк, где тот был председателем. Чарльз Лестер долго размышлял над просьбой. До того дня ни один ребёнок – даже его собственный сын – не получал разрешения переступить порог дома номер 17 по Броуд-стрит. Он пошёл на компромисс, что свойственно всем банкирам, и провёл мальчика по зданию на Уолл-стрит в субботу утром.

Уильям был поражён видом различных офисов, хранилищ, операционных залов, кабинетов обмена валюты, зала заседаний совета директоров и кабинета председателя. По сравнению с банком «Каин и Кэббот» банк Лестера был значительно крупнее, а когда он получил свою ежегодную выписку по счёту, к которой прилагался сводный годовой отчёт банка, то узнал, что банк имеет существенно более широкую ресурсную базу, чем «Каин и Кэббот». По дороге домой в автомобиле Уильям хранил молчание и был задумчив.

– Ну, Уильям, тебе понравилось в моём банке? – радушно спросил Чарльз Лестер.

– О да, сэр, – ответил Уильям, – мне, конечно же, очень понравилось. – Он помолчал минуту и добавил: – Я хочу однажды стать председателем совета директоров вашего банка, мистер Лестер.

Чарльз Лестер рассмеялся и за обедом в компании друзей рассказал о том, как среагировал молодой Уильям Каин на посещение «Лестер и К°». Это развеселило и позабавило присутствующих.

И только Уильям не счёл свои слова за шутку.

Анна была шокирована, когда Генри пришёл к ней просить ещё денег.

– Это столь же надёжно, как вложить их в покупку дома, – убеждал он её. – Спроси Алана Ллойда. Как председатель совета директоров банка он будет блюсти исключительно твои интересы.

– Но двести пятьдесят тысяч… – засомневалась Анна.

– Прекрасная возможность, моя дорогая. Рассматривай это как вложение, которое принесёт тебе ещё столько же через два года.

После продолжительных уговоров Анна опять сдалась, и жизнь вернулась в привычную колею. Однако когда она решила проверить свой инвестиционный портфель в банке, то неожиданно выяснила, что понесла убытки в сто сорок тысяч долларов, хотя Генри, казалось, продолжал встречаться с нужными людьми и заключать выгодные сделки. Она подумала о том, чтобы проконсультироваться с Аланом Ллойдом из «Каин и Кэббот», но, в конце концов, отказалась от этой мысли: это означало бы проявить недоверие к мужу, а она хотела, чтобы весь мир его уважал. И конечно же, ей не хотелось думать, что кредиты были предоставлены без одобрения Алана.

Анна вновь стала ходить к доктору Макензи, чтобы выяснить, сможет ли она родить второго ребёнка, но доктор всё ещё не советовал ей этого. С учётом высокого кровяного давления, ставшего причиной предыдущих выкидышей, Андрю Макензи считал, что в тридцатипятилетнем возрасте Анне поздно вновь становиться матерью. Анна обсудила своё намерение с бабушками, но они были полностью согласны с мнением заботливого доктора. Ни одной из них не нравился Генри, а мысль о том, что потомок Осборна может после их смерти претендовать на состояние семьи Каинов, нравилась им ещё меньше. Анна начала смиряться с фактом, что Уильям останется её единственным ребёнком. Генри сердился на это и называл её предательницей, говоря, что если бы Ричард был жив, то она попыталась бы ещё раз. Она думала о том, насколько различны два её мужа, но не могла понять, по каким причинам она любила их обоих. Она попыталась успокоить Генри, молясь о том, чтобы его бизнес успешно развивался и он был занят им постоянно. А он, конечно, допоздна задерживался в офисе.

Это случилось в один из октябрьских понедельников после выходных, во время которых они отметили вторую годовщину своей свадьбы. Анна стала получать анонимные письма от «друга», в которых говорилось, что Генри можно видеть гуляющим по Бостону в компании другой женщины, причём имя этой женщины автор письма не удосужился упомянуть. Анна тут же сжигала письма и, хотя они обеспокоили её, никогда не обсуждала их с Генри, надеясь, что очередное письмо окажется последним. Она не смогла собраться с силами и спросить Генри об этом, даже когда он попросил её о новых ста пятидесяти тысячах долларов.

– Я потеряю контракт, если у меня немедленно не будет этой суммы, Анна.

– Но ведь это всё, что у меня есть, Генри. Если я отдам тебе эту сумму, у меня не останется ничего.

– Один только этот дом, должно быть, стоит больше двухсот тысяч. Ты завтра же можешь заложить его.

– Дом принадлежит Уильяму.

– Уильям, Уильям, Уильям! Уильям постоянно стоит на моём пути к успеху! – закричал Генри, хлопая дверью.

Он вернулся домой после полуночи с виноватым видом и сказал ей, что предпочитает, чтобы она не трогала свои деньги, а он справится и без них, лишь бы только они всё время были вместе. Анну его слова успокоили, и они занялись любовью. На следующее утро она подписала чек на сто пятьдесят тысяч долларов, стараясь не думать о том, что остаётся без цента до тех пор, пока Генри не провернёт все свои сделки. Ей даже пришла в голову мысль о том, что Генри запросил именно ту сумму, которая у неё оставалась, и это неслучайно.

В следующем месяце у Анны не начались месячные.

Доктор Макензи был взволнован, но попытался это скрыть, бабушки пришли в ужас и скрывать этого не стали. А Генри был счастлив и заверил Анну, что это самое чудесное событие во всей его жизни. Он даже согласился построить новое детское отделение больницы, как намеревался сделать Ричард перед смертью.

Когда Уильям из письма матери узнал о том, что случилось, он погрузился в глубокие размышления и даже своему другу Мэттью не мог сказать, какая проблема его беспокоит. В следующую субботу Уильям – с особого разрешения директора Реглана – сел в поезд и поехал в Бостон. По прибытии в город он снял со своего счёта сто долларов и направился на Джефферсон-стрит в юридическую контору «Коэн, Коэн и Яблонз». Там его принял старший партнёр Томас Коэн – худой высокий мужчина с крупной челюстью. Он не скрывал своего удивления от того, что Уильям обращается к нему за помощью.

– Меня ещё никогда не нанимал шестнадцатилетний юноша, – начал мистер Коэн. – Для меня это внове… – Он поколебался и добавил: -…мистер Каин. – Было видно, что имя мистера Каина ему непросто произнести. – Тем более, что ваш отец – как бы это сказать, – не славился симпатией к моим единоверцам.

– Мой отец, – возразил Уильям, – высоко ценил достижения еврейского народа и, в частности, испытывал особое уважение к вашей фирме, даже тогда, когда вы выступали от имени его конкурентов. Я несколько раз слышал, как он весьма уважительно отзывался о вас лично. Поэтому не вы выбрали меня, а я – вас, мистер Коэн. По-моему, этого аргумента вполне достаточно.

Мистер Коэн тут же оставил сомнения по поводу юного возраста Уильяма.

– Хорошо-хорошо. Я полагаю, что могу сделать исключение для сына Ричарда Каина. Итак, чем я могу вам помочь?

– Мне нужны ответы на три вопроса, мистер Коэн. Во-первых, я хочу знать следующее. Если моя мать, миссис Осборн, родит ребёнка – сына или дочь, – то будет ли этот ребёнок иметь законные права на фонд семьи Каинов? Во-вторых, есть ли у меня обязательства по закону перед мистером Генри Осборном вследствие того, что он является мужем моей матери? И в-третьих, в каком возрасте я смогу настаивать на том, чтобы мистер Генри Осборн покинул мой дом на Луисбург-сквер в Бостоне?

Перо Томаса Коэна яростно рвало бумагу, оставляя мелкие синие пятнышки на уже забрызганном чернилами столе.

Уильям положил на стол сто долларов. Юрист растерянно посмотрел на них, но потом взял банкноты и пересчитал их.

– Используйте мои деньги благоразумно, мистер Коэн. Мне понадобится хороший юрист, когда я закончу Гарвард.

– А вас уже зачислили в Гарвард, мистер Каин? Мои поздравления! Надеюсь, что и мой сын поступит туда же.

– Нет. Пока ещё нет, но это случится через два года. Через неделю я приеду в Бостон и встречусь с вами, мистер Коэн. Если я услышу о нашем деле от кого-то, кроме вас, можете считать наши отношения разорванными. До свидания, сэр.

Томас Коэн тоже хотел бы попрощаться с ним, если бы успел произнести слова до того, как Уильям закрыл за собой дверь.

Семь дней спустя Уильям вновь посетил офис юридической фирмы «Коэн, Коэн и Яблонз».

– А, это вы, мистер Каин, – приветствовал его Томас Коэн. – Как мило с вашей стороны. Хотите кофе?

– Нет, спасибо.

– Не послать ли мне за кока-колой?

Лицо Уильяма осталось бесстрастным.

– К делу, к делу, – сказал мистер Коэн, слегка обескураженный. – Мы от вашего имени с помощью одной достойной фирмы частных расследований немного покопали, мистер Каин, чтобы разобраться с вопросами, которые вы нам задали. Думаю, что у меня есть надёжные ответы на них. Вы спрашивали, может ли отпрыск мистера Осборна, рождённый вашей матерью – если такое случится, – предъявить претензии на состояние Каинов и, в частности, на фонд, который создал ваш отец. Самый простой ответ – «нет», но при этом миссис Осборн может предоставить любую часть из пятисот тысяч долларов, оставленных ей вашим отцом, всякому, кому пожелает. – Мистер Коэн поднял глаза. – Однако, мистер Каин, возможно, вас заинтересует тот факт, что ваша мать уже сняла со своего счёта в «Каин и Кэббот» все пятьсот тысяч долларов в течение последних восемнадцати месяцев, и мы не смогли уточнить, как эти деньги были потрачены. Возможно, она решила открыть депозит в другом банке.

Уильям был в явном шоке, и Томас Коэн отметил, что это – первое свидетельство того, что юноша потерял контроль над собой.

– У неё не было никаких причин менять банк, – сказал Уильям. – Деньги могли попасть в руки только одного человека.

Юрист несколько мгновений молчал, ожидая услышать что-то ещё, но Уильям взял себя в руки и больше ничего не сказал, поэтому мистер Коэн продолжил:

– Ответ на ваш второй вопрос заключается в том, что у вас нет никаких личных или юридических обязательств перед мистером Осборном. По условиям завещания вашего отца, до достижения вами возраста в двадцать один год опекунами состояния являются ваша мать, а также ваши крёстные родители – мистер Алан Ллойд и миссис Престон.

Томас Коэн опять поднял глаза. Лицо Уильяма ничего не выражало. Коэн уже понял, что это означало: он может продолжать.

– И третье, мистер Каин. Вы не можете убрать мистера Осборна из дома на Бикон-Хилл, пока он женат на вашей матери и продолжает жить с ней под одной крышей. Собственность перейдёт в ваше распоряжение по естественному праву после её смерти. Если он на тот момент будет ещё жив, вы можете попросить его покинуть дом. Думаю, что я дал ответы на все ваши вопросы, мистер Каин.

– Благодарю вас, мистер Коэн, – сказал Уильям. – Я весьма признателен вам за хорошую работу и за умение хранить секреты. А теперь позвольте мне узнать, сколько я вам должен за труды?

– Сто долларов не покрывают всех расходов, мистер Каин, но мы уверены в вашем блестящем будущем и…

– Я не хотел бы оставаться должным кому-либо, мистер Коэн. Я хотел бы, чтобы вы относились ко мне как к человеку, которого можете никогда больше не встретить. Итак, исходя из этого, сколько я вам должен?

Мистер Коэн ненадолго задумался.

– В таком случае мы запросили бы за работу двести двадцать долларов, мистер Каин.

Уильям достал шесть двадцатидолларовых банкнот и передал их Коэну. На этот раз юрист не стал их пересчитывать.

– Благодарю вас за содействие, мистер Коэн. Я уверен, что мы ещё встретимся. До свидания, сэр.

– До свидания, мистер Каин. Я хочу сказать вам, что мне не доводилось встречаться с вашим отцом, но, поработав с вами, я жалею об этом.

Уильям улыбнулся, и черты его лица стали мягче.

– Благодарю вас, сэр.

Готовясь к появлению ребёнка, Анна была постоянно занята. Она легко уставала и много отдыхала. Каждый раз, когда она спрашивала Генри, как идут дела, у него были наготове приятные новости, и этого было достаточно, чтобы успокоить её, не посвящая в то, как именно развиваются события.

Но вот анонимные письма стали поступать снова. На этот раз они были более подробными, в них сообщались имена женщин и назывались места, где Генри видели вместе с ними. Анна сжигала их прежде, чем названия и имена могли остаться в её памяти. Она не могла поверить, что муж изменяет ей в то время, как она носит его ребёнка. Это кто-то ревнует Генри и пытается оболгать его.

Письма продолжали приходить, иногда в них содержались новые имена. Анна продолжала уничтожать их, но теперь они заставили её задуматься. Она хотела бы обсудить эту проблему с кем-нибудь, но не знала, кому довериться. Бабушки были бы возмущены, да и потом, они и так уже были настроены против Генри. Алан Ллойд из банка не смог бы её понять, ведь он никогда не был женат, а Уильям был ещё слишком молод. Обратиться было не к кому. Прочитав недавно новую книгу Зигмунда Фрейда, Анна подумала было о психоаналитике, но никто из Лоуэллов не стал бы обсуждать семейную проблему с посторонним человеком.

Проблема неожиданно получила такой поворот, к которому даже Анна была не готова. Однажды утром в понедельник она получила три письма. Одно, как обычно, от Уильяма, который просил её разрешить ему опять провести летние каникулы со своим приятелем Мэттью Лестером в Нью-Йорке. Другое было анонимным, в нём утверждалось, что у Генри роман – и с кем бы вы думали? – с Милли Престон! А третье было от Алана Ллойда, который как председатель совета директоров её банка просил позвонить ему и назначить встречу. Анна тяжело опустилась в кресло, ей не хватало воздуха, она чувствовала себя отвратительно, но всё же заставила себя перечитать все три письма. Письмо Уильяма поразило её своим равнодушием. Ей очень не понравилась мысль о том, что Уильям предпочитает проводить каникулы не с нею, а с Мэттью Лестером. С тех пор, как она вышла замуж за Генри, они с сыном расходились всё дальше. Анонимное письмо, сообщавшее, что Генри завёл роман с её лучшей подругой, игнорировать было нельзя. Анна не могла забыть, что именно Милли познакомила её с Генри и что она же – крёстная мать Уильяма. А третье письмо, от Алана Ллойда, почему-то встревожило её ещё больше. Последним письмом от него были соболезнования по поводу гибели Ричарда. А нынешнее не могло не означать плохих новостей.

Она позвонила в банк. Телефонистка соединила немедленно.

– Алан, ты хотел видеть меня?

– Да, моя дорогая, надо найти время и переговорить. Когда тебе удобно?

– Плохие новости?

– Не совсем, но я не хотел бы говорить об этом по телефону, хотя беспокоиться тебе не о чем. Как насчёт ланча, ты сегодня свободна?

– Да, Алан.

– Хорошо, тогда давай встретимся в «Ритце» в час дня. Жду встречи, Анна.

В час. Через три часа. Её мысли были заняты то Аланом, то Уильямом, то Генри, но более всего – Милли Престон. Правда ли это? Анна решила посидеть в тёплой ванне, потом надела новое платье. Но ничего не помогало. Она чувствовала, как распухает её тело. Её лодыжки и икры, когда-то стройные и элегантные, стали рыхлыми и толстыми. Ей стало страшно при мысли о том, какими они могут стать до рождения ребёнка. Она посмотрела на себя в зеркало и вздохнула, а затем, как смогла, попыталась привести себя в порядок.

– Ты прекрасно выглядишь, Анна. Если бы я не был старым холостяком, пережившим свою лучшую пору, я бы бесстыдно закрутил с тобой роман, – сказал седовласый банкир, целуя её в обе щеки как опытный ухажёр.

Он провёл её к столику. По негласной традиции столик в углу всегда предназначался для председателя совета директоров «Каин и Кэббот», если он не обедал в банке. Так делал ещё Ричард. Сегодня Анна впервые сидела за этим столиком с посторонним мужчиной. Официанты порхали вокруг них, как бабочки, они точно знали, когда исчезнуть и когда появиться вновь, чтобы не мешать беседе.

– Когда появится ребёнок, Анна?

– Не раньше чем через три месяца.

– Я надеюсь, нет никаких осложнений. Насколько я помню…

– Ну, раз в неделю я бываю у врача, и он делает удивлённое лицо, когда меряет мне давление, но я не слишком беспокоюсь.

– Я так рад, моя дорогая, – сказал Алан и нежно, как любящий дядюшка, коснулся её руки. – Но ты выглядишь довольно усталой. Надеюсь, ты не сильно напрягаешься. – Он приподнял руку. Рядом с ним возник официант, и они сделали заказ. – Анна, мне нужен твой совет.

Анна вдруг с болью вспомнила о том, что у Алана Ллойда талант к дипломатии. Он решил пообедать с ней вовсе не потому, что ему нужен был её совет. Она ни на секунду не усомнилась, что он здесь для того, чтобы дать свой – и осторожно.

– Ты знаешь, насколько успешны сделки Генри с недвижимостью?

– Нет, – сказала Анна. – Я никогда не вмешиваюсь в дела Генри. Как ты помнишь, я и в дела Ричарда не лезла. А почему ты спрашиваешь? Есть повод для беспокойства?

– Нет, во всяком случае, в банке мы ничего такого не знаем. Наоборот, мы знаем, что Генри участвует в тендере на большой муниципальный контракт на строительство нового больничного комплекса. Я интересуюсь этим лишь потому, что он пришёл в банк и попросил кредит на сумму в пятьсот тысяч долларов.

Анна была ошеломлена.

– Я вижу, тебя это удивляет, – сказал Ллойд. – Ведь мы знаем, что у тебя на счету двадцать тысяч долларов при небольшой задолженности в семнадцать тысяч.

Анна в ужасе опустила ложку. Она и не знала, что у неё такая задолженность. Алан заметил её волнение.

– Но мы встретились вовсе не поэтому, Анна, – добавил он быстро. – Банк будет вполне счастлив терять свои деньги на твоих сделках до конца твоей жизни. Уильям зарабатывает по миллиону в год на одних только процентах по вложениям из своего фонда, так что твоя задолженность вряд ли может иметь какое-то значение, равно как и пятьсот тысяч, которые просит Генри, если ты поручишься за кредит как законный опекун Уильяма.

– Я и не знала, что у меня есть какие-то права на деньги фонда Уильяма, – сказала Анна.

– Нет прав на основную сумму, но по закону, проценты, получаемые фондом, могут быть использованы на инвестиции в любой проект, который принесёт прибыль Уильяму, а распоряжается ими до того, как Уильяму исполнится двадцать один, совет опекунов, в который входим ты и я с Милли Престон как крёстные родители. И сегодня я, как председатель совета опекунов фонда Уильяма, могу предоставить эти пятьсот тысяч долларов под твои гарантии. Милли уже проинформировала меня, что будет счастлива дать добро на сделку, так что у вас есть большинство, и моё мнение ничего не решает.

– Милли Престон уже дала своё согласие, Алан?

– Да, а разве она тебе этого не говорила?

Анна ответила не сразу.

– А каково твоё мнение? – спросила она после паузы.

– Ну, я не видел счетов Генри, поскольку он ведёт дела только восемнадцать месяцев и обслуживается в другом банке, поэтому я не знаю, насколько его доходы в текущем году превысили расходы и какие поступления он предполагает иметь в 1923 году.

– А ты знаешь, что я за последние восемнадцать месяцев отдала Генри пятьсот тысяч долларов моих собственных денег?

– Главный кассир уведомляет меня о каждом случае снятия больших наличных сумм, но я не знал, на что ты тратишь деньги, это же не моё дело, Анна. Ричард оставил деньги тебе, и ты можешь тратить их, как сочтёшь нужным. Но сейчас-то речь идёт о процентах, который получает семейный фонд, а это – другое дело. Если ты решишь изъять пятьсот тысяч долларов для инвестиций в фирму Генри, то банк должен будет проверить финансовую отчётность Генри, поскольку эти деньги будут считаться ещё одной инвестицией в портфеле Уильяма. Ричард не дал опекунам права выдавать кредиты, а только делать инвестиции от имени Уильяма. Я уже разъяснил ситуацию Генри, и если мы придём к согласию и вложимся в его дело, то опекунам надо будет решить, какая часть компании Генри в процентах будет достой ной компенсацией за пятьсот тысяч долларов. Уильям, конечно, прекрасно знает, как мы поступаем с доходами его фонда. У нас нет причин возражать на его просьбу, и каждый квартал банк направляет ему отчёт об инвестиционных программах, равно как и каждому опекуну. Нисколько не сомневаюсь, что у Уильяма будет собственное мнение по данному вопросу, когда он получит отчёт за текущий квартал.

Возможно, тебя это позабавит, но с тех пор, как ему исполнилось шестнадцать, он отсылает мне свои соображения по каждому виду инвестиций, которые мы делаем. Поначалу я читал их с любопытством, как благосклонный опекун. Но в последнее время я изучаю их с огромным уважением. Боюсь, когда Уильям займёт своё место в совете директоров «Каин и Кэббот», этот банк окажется для него слишком мал.

– У меня никогда раньше не спрашивали совета по поводу фонда Уильяма, – растерянно сказала Анна.

– Но, дорогая моя, ты же читаешь отчёты, которые банк направляет тебе по первым числам каждого квартала, а тебе как опекуну принадлежит право поинтересоваться любым инвестиционным проектом, которые мы осуществляем от имени Уильяма.

Алан Ллойд достал из кармана лист бумаги, но хранил молчание, пока сомелье не закончил наливать им превосходное бургундское. Как только сомелье удалился на достаточное расстояние, чтобы не слышать их, Ллойд продолжил:

– До своего двадцать первого дня рождения Уильям держит на счету в банке более двадцати одного миллиона под четыре с половиной процента. Мы реинвестируем проценты в акции предприятий и доли в них каждый квартал. В прошлом мы никогда не вкладывались в частные компании. Возможно, ты удивишься, Анна, но теперь мы реинвестируем, исходя из принципа пятьдесят на пятьдесят: пятьдесят процентов мы вкладываем по решению банка, а пятьдесят – после того, как получим рекомендации от Уильяма. В данный момент наши инвестиции чуть успешнее, к вящей радости Тони Симмонса – нашего директора инвестиционного отдела, которому Уильям обещал «Роллс-Ройс» за каждый год, когда он опередит его в доходах на десять процентов.

– Но откуда же он возьмёт десять тысяч долларов на «Роллс-Ройс», если проиграет пари, ведь он же не может брать деньги из своего фонда, пока ему не исполнится двадцать один?

– У меня нет ответа на этот вопрос, Анна. Хотя, с другой стороны, я знаю, что он слишком горд, чтобы прийти непосредственно к нам, и что он никогда не стал бы заключать пари, если б не мог его выиграть. Ты случайно не видела в последнее время его книгу доходов и расходов?

– Ту, что ему подарили бабушки?

Алан Ллойд кивнул.

– Нет, я не видела её с того дня, когда он пошёл в школу. Я и не знала, что она существует до сих пор.

– Она всё ещё существует, – сказал банкир, – и я отдал бы месячное жалованье за то, чтобы узнать, какая цифра там стоит в колонке кредита. Полагаю, ты знаешь, что он держит свои деньги в банке Лестера в Нью-Йорке, а не у нас. А они не открывают счетов частным лицам на сумму менее десяти тысяч долларов. И я совершенно уверен в том, что исключений они не делают ни для кого, даже для сына Ричарда Каина.

– Сын Ричарда Каина… – повторила Анна. – Да, он, без сомнения, сын Ричарда Каина. Поверишь, он ни разу не попросил у меня ни цента с тех пор, как ему исполнилось двенадцать! – Она помолчала. – И знаешь, Алан, хочу предупредить тебя: он неласково отнесётся к тому, кто сообщит ему, что нужно вложить пятьсот тысяч долларов из его собственного фонда в компанию Генри.

– Они не ладят? – спросил Алан, и бровь его поднялась.

– Боюсь, что нет, – сказала Анна.

– Мне жаль слышать это. Если Уильям реально выступит против такой сделки, это, конечно же, серьёзно осложнит положение. Он не имеет прав на фонд до двадцати одного года, но, как нам сообщают наши источники, он не прочь воспользоваться помощью независимых юристов, чтобы определиться с тем, какие права у него есть по закону.

– О боже, – сказала Анна, – ты это серьёзно?

– О да, вполне серьёзно, но тебе не о чем беспокоиться. Честно говоря, все мы в банке были удивлены, но когда узнали, от кого исходит запрос, то поделились и той информацией, которую обычно оставляем для себя. По собственным соображениям, он не захотел выходить на нас непосредственно.

– Боже правый, – сказала Анна, – что же из него получится к тридцати?

– Всё будет зависеть от того, – сказал Алан, – повезёт ли ему настолько, что он влюбится в девушку столь же милую, как ты. Это всегда составляло сильную сторону Ричарда.

– Ты – старый льстец, Алан. Давай отложим вопрос о пятистах тысячах до того, как я переговорю с Генри.

– Конечно, моя дорогая. Я же сказал, что мне нужен твой совет.

Алан заказал кофе и нежно пожал руку Анны.

– Помни, что тебе надо поберечь себя. Ты – гораздо важнее, чем судьба каких-то долларов.

Вернувшись домой после обеда, Анна тут же начала думать о двух других письмах, пришедших сегодня утром. В одном она была теперь уверена: после всего, что она узнала от Алана Ллойда о своём сыне, будет правильно тихо уступить ему и разрешить провести летние каникулы с его другом Мэттью Лестером.

Взаимоотношения Генри и Милли представляли собой проблему, решение которой она не могла найти столь же легко. Анна села в кресло малиновой кожи, любимое кресло Ричарда, и посмотрела в окно эркера на клумбу с белыми и красными розами, но она ничего не видела, погрузившись в размышления. Анне всегда требовалось много времени, чтобы принять решение, но как только она это делала, уже никогда не отступала…

В тот вечер Генри приехал домой раньше обычного, и она задумалась, почему. Вскоре всё выяснилось.

– Я слышал, сегодня ты была на ланче с Аланом Ллойдом, – сказал он, входя в комнату.

– Кто сообщил тебе об этом, Генри?

– У меня повсюду шпионы, – засмеялся он.

– Да, Алан пригласил меня. Он хотел знать, как я отношусь к тому, что его банк сделает полумиллионную инвестицию из фонда Уильяма в твою компанию.

– И что ты ответила? – спросил Генри, пытаясь скрыть своё волнение.

– Я ответила, что хочу сначала обсудить эту проблему с тобой; но, ради Бога, почему ты не сказал мне, а сразу обратился в банк, Генри? Я чувствовала себя полной дурой, впервые услышав обо всём от Алана.

– Я не думал, что мой бизнес интересен тебе, дорогая. Я совершенно случайно узнал, что ты, Алан Ллойд и Милли Престон являетесь опекунами и каждый из вас имеет голос в решении вопросов инвестиций дохода Уильяма.

– Как же ты узнал, – спросила Анна, – если даже я не знала порядка вещей?

– Ты не читаешь то, что напечатано мелким шрифтом, дорогая. Я и сам так поступал до недавнего времени. Совершенно случайно Милли Престон рассказала мне о подробностях работы фонда, а как крёстная мать Уильяма она тоже опекун. Это было для меня сюрпризом. А теперь давай посмотрим, как мы можем обернуть это дело к нашей выгоде. Милли говорит, что поддержит меня, если ты будешь согласна.

Уже само упоминание имени Милли заставило Анну почувствовать себя не в своей тарелке.

– Я не думаю, что нам следует трогать деньги Уильяма, – сказала она. – Я никогда не считала фонд чем-то имеющим ко мне отношение. Я была бы гораздо более счастлива, если бы меня оставили в покое, а реинвестициями доходов фонда пусть, как и раньше, занимается банк.

– Но можно ли быть удовлетворёнными инвестиционной программой банка, когда мне предстоит такой выгодный контракт на строительство городской больницы? Уильям заработает на моей компании кучу денег. Алан ведь говорил тебе это, не так ли?

– Я не очень поняла его отношение к этому. Он был, как всегда, очень осторожен, хотя и сказал, что контракт, если он будет выигран, очень выгодный и что у тебя хорошие шансы на победу.

– Именно так.

– Но в то же время он хотел бы видеть твою бухгалтерскую отчётность, он также спрашивал, что случилось с моими пятьюстами тысячами долларов.

– Нашими пятьюстами тысячами, дорогая. С ними всё хорошо, и ты сама скоро это узнаешь. Я отправлю Алану всю отчётность завтра утром, чтобы он мог всё проверить сам. Уверяю тебя, он будет очень удивлён.

– Надеюсь на это, Генри, ведь это нужно нам обоим, – сказала Анна. – А теперь давай подождём и посмотрим, какое у него будет мнение относительно всего этого. Ты же знаешь, как сильно я всегда доверяла Алану.

– Но не мне, – сказал Генри.

– Нет, Генри, я не хотела…

– Я просто пошутил. Я не сомневаюсь, что ты доверяешь собственному мужу.

Анна почувствовала, как у неё на глаза наворачиваются слёзы, которые она всегда сдерживала перед Ричардом. А ради Генри она даже не захотела их сдерживать.

– Надеюсь, что могу доверять. Раньше я никогда не думала о деньгах, поэтому сейчас для меня это – такая большая проблема, что я не могу с ней справиться. Ребёнок заставляет меня чувствовать себя утомлённой и подавленной.

Генри моментально стал внимательным и предупредительным.

– Я знаю, моя дорогая. Не хочу, чтобы ты и дальше забивала себе голову вопросами бизнеса, я всегда могу справиться с этими делами. Послушай, почему бы тебе не отправиться спать пораньше? Я принёс бы тебе ужин в постель. И тогда у меня будет возможность вернуться в офис и собрать бумаги, которые я утром отправлю Алану.

Анна подчинилась, но, когда Генри ушёл, она не могла заснуть, несмотря на то, что очень устала. Она сидела в постели и читала Синклера Льюиса. Анна знала, что Генри потребуется пятнадцать минут, чтобы добраться до работы, поэтому, выждав полновесных двадцать, она набрала его номер. Гудки продолжались целую минуту.

Спустя двадцать минут Анна позвонила опять, и опять никто не взял трубку. Слова Генри о доверии похоронным звоном звучали в её голове.

Когда Генри вернулся после полуночи домой, он был встревожен, увидев, что Анна сидит в постели, всё ещё читая Синклера Льюиса.

– Зачем же ты дожидалась меня?

Он нежно поцеловал её, и Анне показалось, что от него пахнет духами, – или она стала чересчур подозрительной?

– Мне пришлось задержаться чуть дольше, чем я предполагал, поскольку я не смог сразу найти все документы, которые потребуются Алану. Глупая секретарша подшила их в папки с другими названиями.

– Как же, наверное, тебе было одиноко в офисе среди ночи… – сказала Анна.

– Ну, не так уж и плохо, когда есть достойная работа, – сказал Генри, забираясь в постель и пристраиваясь под бок к Анне. – По крайней мере, хорошо уже то, что можно сделать значительно больше, когда тебе не мешают постоянными телефонными звонками.

Через минуту он заснул. А Анна продолжала лежать с открытыми глазами. Она решила осуществить план, задуманный ею сегодня.

Когда на следующее утро после завтрака Генри отправился на работу – хотя Анна и не была уверена, где теперь работает её муж, – она просмотрела раздел объявлений «Бостон Глоб», нашла небольшую рекламку, позвонила по указанному телефону и назначила встречу, на которую и отправилась в южную часть Бостона вскоре после полудня. Анна была поражена неопрятностью здешних строений. Она никогда раньше не была в южном районе города и в обычных обстоятельствах могла прожить всю жизнь, так и не узнав, что такие места вообще существуют.

Небольшая деревянная лестница, усыпанная окурками, спичками и другим мусором, вела к двери, застеклённой матовым стеклом, на котором большими чёрными буквами было написано: «Глен Рикардо», а ниже – «Частный детектив (зарегистрирован в штате Массачусетс)». Анна осторожно постучала.

– Входите, дверь открыта, – услышала она громкий хриплый голос.

Анна вошла. Перед нею, положив ноги на стол, сидел мужчина, рассматривавший какой-то мужской журнал. Когда он увидел Анну, сигара чуть не выпала у него изо рта. Впервые в его контору входило норковое манто.

– Доброе утро, – сказал он, быстро вставая. – Меня зовут Глен Рикардо.

Он наклонился над столом и протянул ей прокуренные пальцы. Она пожала его руку, радуясь, что не забыла надеть перчатки.

– Вам назначено? – спросил Рикардо, не особенно волнуясь по этому поводу. С норковым манто он был готов работать всегда.

– Да.

– Так, значит, вы – миссис Осборн? Вы позволите мне принять ваше манто?

– Я предпочту остаться в нём, – сказала Анна, не представляя, куда бы он мог его повесить, разве что бросить на пол.

– Да, конечно-конечно.

Анна исподлобья разглядывала Рикардо, пока тот усаживался на своё место и закуривал новую сигару. Ей были безразличны его зелёный пиджак, пёстрый галстук и густо набриолиненные волосы. Она просто не знала, можно ли обратиться ещё к кому-нибудь.

– Ну, и в чём проблема? – спросил Рикардо и начал тупым ножом затачивать и без того короткий карандаш. Стружки летали по всей комнате, но только не в корзину для мусора. – Вы потеряли собаку, бриллианты, мужа?

– Во-первых, мистер Рикардо, я бы хотела быть уверенной в вашем умении хранить секреты, – начала Анна.

– Ну, конечно-конечно, об ином не может быть и речи, – ответил Рикардо, не сводя глаз с карандаша.

– И тем не менее, я хотела бы это подчеркнуть, – сказала Анна.

– Конечно-конечно.

Анна вдруг подумала, что, если он ещё раз скажет «конечно», она закричит. Она глубоко вздохнула.

– Я получила несколько анонимных писем, в которых сообщалось, что у моего мужа роман с моей близкой подругой. Я хочу знать, кто отправил мне эти письма и есть ли в этих обвинениях хотя бы доля правды.

Анна почувствовала огромное облегчение от того, что впервые озвучила свои страхи. Рикардо посмотрел на неё совершенно спокойно, как будто он далеко не в первый раз слышит такие слова. Он взъерошил свои длинные чёрные волосы, и Анна заметила грязь у него под ногтями.

– Так, – начал он. – С мужем будет просто. А вот выяснить автора писем гораздо сложнее. Письма у вас, конечно же, сохранились?

– Только последнее, – сказала Анна.

Глен Рикардо вздохнул и устало вытянул руку перед собой. Анна открыла сумочку, с неохотой вытащила письмо и, поколебавшись, подала ему.

– Я понимаю ваши чувства, миссис Осборн, но я не могу работать, когда одна рука у меня связана.

– Конечно, мистер Рикардо, извините.

Анна не поверила своим ушам, когда сказала «конечно».

Не сказав ни слова, Рикардо прочитал письмо несколько раз.

– Они все были написаны на одинаковой бумаге и запечатаны в такие же конверты?

– Да, кажется, так, – сказала Анна. – Насколько я помню.

– Хорошо, но, когда придёт следующее, то будьте добры…

– А вы так уверены, что будет и следующее? – перебила его Анна.

– Да, конечно, и его надо будет сохранить. А теперь расскажите мне о вашем муже поподробнее. У вас есть его фотография?

– Да. – И она опять засомневалась.

– Мне нужно только поглядеть на его лицо. Вы же не хотите, чтобы я напрасно тратил время в погоне за другим человеком.

Анна опять открыла сумочку и подала ему старую фотографию Генри в мундире лейтенанта.

– А мистер Осборн – красивый мужчина, – сказал детектив. – Когда сделана фотография?

– По-моему, около пяти лет назад, – сказала Анна. – Я не знаю, когда он служил в армии.

Рикардо ещё несколько минут расспрашивал Анну о ежедневных перемещениях Генри по городу, и она сама была удивлена тем, как мало знает о его привычках и его прошлом.

– Да, немного, миссис Осборн, но я сделаю всё, что в моих силах. Теперь вот что: я беру десять долларов в день плюс издержки. Раз в неделю я буду направлять вам письменный отчёт. Прошу вас внести предоплату за две недели.

Он опять вытянул перед собой руку, на этот раз уже энергично.

Анна открыла сумочку, вытащила две новенькие хрустящие купюры по сто долларов и протянула их Рикардо. Он внимательно рассмотрел банкноты, как будто не знал, что за выдающийся американец на них изображён. Бенджамин Франклин бесстрастно глядел на Рикардо, который нечасто видел его портрет. Рикардо дал Анне шестьдесят долларов сдачи грязными пятёрками.

– Я вижу, вы работаете и по воскресеньям, мистер Рикардо, – сказала Анна, восхищаясь своими способностями к устному счёту.

– Конечно, – сказал он. – Вас устроит это же время через неделю, миссис Осборн?

– Конечно, – сказала Анна и быстро вышла из комнаты, чтобы не пожимать руку человеку за столом.

Когда Уильям в ежеквартальном отчёте от «Каин и Кэббот» прочитал, что Генри Осборн – он громко произнёс имя вслух: «Генри Осборн», – чтобы убедиться, что это так, – просит пятьсот тысяч долларов в качестве инвестиций в его частный бизнес, ему стало не по себе. Настолько, что впервые за четыре года в школе Святого Павла он показал только второй результат на контрольной по математике. Мэттью Лестер, оказавшийся первым, спросил его, нормально ли он себя чувствует.

В тот же вечер Уильям позвонил Алану Ллойду домой. Председатель совета директоров «Каин и Кэббот» не слишком удивился, услышав его голос, после того как Анна рассказала ему о натянутых отношениях между её сыном и Генри.

– Уильям, мальчик мой, как дела у Святого Павла и как ты себя чувствуешь?

– Спасибо, сэр, здесь всё хорошо, но я звоню не поэтому.

«Тактичность парового катка», – подумал Алан.

– Я так и думал, – ответил он сухо. – Чем могу помочь?

– Я хотел бы встретиться с вами завтра утром.

– В воскресенье?

– Да, это – единственный день, когда я могу покинуть школу. Я приеду в любое удобное для вас время и место. – Уильям произнёс эти слова таким тоном, как будто делал одолжение. – И, пожалуйста, моей матери – ни слова о встрече.

– Но, Уильям… – начал Алан Ллойд.

– Наверное, мне не надо напоминать вам, – голос Уильяма стал твёрже, – что инвестиции моего фонда в частный бизнес моего отчима пусть и не противоречат закону, но не могут рассматриваться иначе как неэтичные.

Алан Ллойд некоторое время хранил молчание, размышляя над тем, не следует ли ему попытаться успокоить мальчика по телефону.

– Хорошо, Уильям. Как ты смотришь на то, чтобы составить мне компанию за ланчем в Охотничьем клубе, скажем, в час дня?

– С нетерпением буду ждать нашей встречи. – Телефон замолчал.

«По крайней мере, дискуссия состоится на моём поле», – подумал Алан Ллойд и повесил трубку, проклиная мистера Белла за его чёртово изобретение.

Алан выбрал Охотничий клуб, поскольку не хотел, чтобы их встреча носила слишком личный характер. По прибытии Уильям сразу же попросил сыграть с ним партию в гольф после обеда.

– С удовольствием, мой мальчик, – сказал Алан и заказал начало первого маршрута на три часа.

К его удивлению, во время обеда Уильям не обсуждал с ним предложение Генри Осборна. Более того, подросток со знанием дела рассуждал о взглядах президента Гардинга на реформу тарифов и о некомпетентности мистера Чарльза Дауэса в качестве финансового советника президента. Алан даже подумал, что Уильям, проспав ночь, изменил своё мнение относительно вложений в фирму Генри Осборна, но не захотел отменять встречу, чтобы не показаться слабовольным. «Что ж, если мальчику хочется сыграть партию таким образом, то я не против», – подумал Алан. Он уже предвкушал спокойную игру в гольф. После приятного обеда, в котором особое место заняла бутылка вина, – Уильям ограничился одним бокалом, – они переоделись и вышли на первый старт.

– Вы всё ещё даёте фору?

– Вообще-то да.

– По десять долларов за лунку, идёт?

Алан Ллойд некоторое время колебался, вспомнив, что Уильям – опытный игрок в гольф.

– Идёт.

Они прошли первую лунку, не сказав ни слова, причём Алану понадобились четыре удара, а Уильяму – пять. Алан выиграл также вторую, потом – третью и, расслабившись немного, уже начал получать удовольствие от игры. К тому времени, когда они вышли на старт четвёртой, они отошли от клуба на километр. Уильям подождал, пока Алан замахнётся.

– Не существует никаких оснований, по которым вы могли бы вложить пятьсот тысяч долларов из моего фонда в фирму, связанную с Генри Осборном.

Алан промахнулся, и мяч улетел далеко в раф [3]. В этом был свой плюс – хотя и единственный: Уильям ударил удачно, и у Алана теперь было несколько минут, чтобы обдумать, как сыграть мяч и что ответить Уильяму. После трёх ударов Алана они наконец встретились на грине [4]. Алан проиграл эту лунку.

– Понимаешь, Уильям, у меня в совете опекунов только один голос из трёх, и тебе следует знать, что ты не имеешь права влиять на решения фонда и распоряжаться его деньгами до своего двадцать первого дня рождения. Ты должен понять, что у тебя даже нет права обсуждать эти вопросы.

– Я прекрасно знаю, что предусмотрено законом, сэр, но, поскольку оба остальных опекуна спят с Генри Осборном…

Алан Ллойд был поражён.

– И не говорите мне, что вы – единственный человек в Бостоне, который не знает, что у Милли Престон роман с моим отчимом.

Алан Ллойд ничего не сказал.

– Я хочу быть уверенным, – продолжил Уильям, – что ваш голос будет отдан за меня и что вы сделаете всё от вас зависящее, чтобы повлиять на мою мать и отговорить её от предоставления кредита, даже если для этого понадобится дойти до крайности и рассказать ей правду о Милли Престон.

Алан ударил ещё хуже и отправил мяч точно в кусты, о существовании которых он даже не догадывался. В первый раз за сорок три года он громко выругался. Этот маршрут он также проиграл вчистую.

– Ты требуешь слишком многого, – сказал Алан, начиная с Уильямом пятую лунку.

– Но это ничто по сравнению с тем, что я сделал бы, не будь я уверен в вашей поддержке, сэр.

– Не думаю, что твой отец одобрил бы политику угроз, – сказал Алан, наблюдая за тем, как взлетает мяч Уильяма.

– Единственное, чего не одобрил бы мой отец, это Осборн, – возразил Уильям.

Алан опять промахнулся в полутора метрах от лунки.

– И в любом случае, вы прекрасно знаете, что мой отец внёс в завещание условие, по которому деньги, инвестируемые фондом, считаются частным делом фонда, и получающая их сторона не должна знать, что в сделке участвует семья Каинов. Это было правило, которому он никогда не изменял. Именно таким образом он обеспечивал отсутствие конфликта интересов между банковскими инвестициями и семейным фондом.

– Но твоя мать явно считает, что это правило можно нарушить, когда речь идёт о члене семьи.

– Генри Осборн не является членом моей семьи, и когда я получу в управление фонд, я, как и мой отец, никогда не буду нарушать это правило.

– Возможно, наступит момент, когда ты пожалеешь о том, что занял такую жёсткую позицию.

– Не думаю, сэр.

– Хорошо, но задумайся на мгновение, какое действие эти шаги могут оказать на твою мать, – добавил Алан.

– Моя мать уже потеряла пятьсот тысяч долларов своих собственных денег, сэр. Разве этого недостаточно для одного мужа? Почему пятьсот тысяч долларов должен потерять ещё и я?

– Мы пока не знаем, в чём там дело, Уильям. Вложения ещё могут дать прекрасную отдачу. У меня пока не было времени достаточно внимательно разобраться с отчётностью Генри.

Уильям поморщился, когда Алан Ллойд назвал его отчима Генри.

– Уверяю вас, он пустил по ветру практически все деньги моей матери. Чтобы быть точным, у него осталось тридцать три тысячи четыреста двенадцать долларов от первоначальной суммы. Рекомендую вам взглянуть на отчётность Осборна и внимательнее познакомиться с его прошлым, его прежним бизнесом, его партнёрами. Я уж не говорю, что он – заядлый игрок.

Со старта восьмой лунки Алан запустил мяч прямо в пруд, который обычно без труда проходят даже новички. Эту лунку он тоже проиграл.

– Откуда у тебя эта информация о Генри? – спросил Алан, совершенно уверенный в том, что она поступила от Томаса Коэна.

– Предпочитаю не говорить об этом, сэр.

У Алана были свои соображения на сей счёт, но он подумал, что ему ещё понадобится этот туз в рукаве для того, чтобы разыграть его немного позднее.

– Если все твои утверждения окажутся верными, Уильям, я, естественно, попытаюсь отговорить твою мать от каких-либо инвестиций в фирму Генри, при этом я сочту своим долгом в открытую обсудить проблему и с самим Генри.

– Так и надо поступить.

Алан теперь ударил лучше, но уже понимал, что ему не выиграть.

– Вам, может быть, будет интересно узнать, – продолжил Уильям, – что Осборну нужны пятьсот тысяч долларов из моего фонда не для того, чтобы выиграть контракт на строительство больницы, а для того, чтобы погасить давнюю задолженность в Чикаго. Предполагаю, вам об этом было неизвестно, сэр?

Алан ничего не ответил. Конечно же, он ничего об этом не знал. Уильям выиграл и эту лунку.

Когда они добрались до восемнадцатой, Алан проигрывал восемь лунок и был близок к самому разгромному счёту в своих матчах. Теперь он находился в метре с небольшим от лунки и надеялся хотя бы свести вничью последнюю партию с Уильямом.

– У тебя есть ещё бомбы для меня? – спросил Алан.

– Сказать сейчас или после удара, сэр?

Алан рассмеялся и решил не пасовать перед блефом.

– Сейчас, Уильям, – сказал он, опершись на клюшку.

– Осборн не выиграет контракта на строительство больницы. Те, от кого зависит решение, полагают, что он раздаёт взятки мелким чиновникам в муниципалитете. Дело не будет предано огласке, но, чтобы не вызвать дальнейших кривотолков, компания будет исключена из окончательного списка претендентов. Контракт в итоге достанется «Киркбрайду и Картеру». Последнее сообщение носит конфиденциальный характер, сэр. Даже сами «Киркбрайд и Картер» не будут уведомлены об этом ещё в течение недели, поэтому я попрошу вас оставить полученную информацию при себе.

Алан ударил и промазал. Уильям выиграл лунку, подошёл к председателю банка и пожал ему руку.

– Благодарю вас за игру, сэр. Полагаю, вы должны мне девяносто долларов.

Алан достал бумажник и вручил ему сотенную купюру.

– Уильям, тебе пора перестать называть меня «сэр». Как ты хорошо знаешь, меня зовут Алан.

– Благодарю вас, Алан. – И Уильям протянул ему десятку.

В понедельник утром Алан прибыл в банк несколько более обременённый делами, чем предполагал до воскресенья. Он немедленно засадил за работу начальников пяти отделов, которым было поручено проверить точность сведений Уильяма. Алан опасался, что сведения подтвердятся, поэтому, принимая во внимание положение Анны в банке, принял все меры для того, чтобы ни один начальник не знал, чем занят другой. Его указания им были предельно ясными: все отчёты должны быть конфиденциальными и предназначаться только председателю совета директоров. К среде той же недели у него на столе лежали пять предварительных отчётов. Все они подтверждали слова Уильяма, хотя каждый отдел просил дополнительное время на выяснение подробностей. Алан решил не беспокоить Анну, пока у него не накопится больше конкретной информации. Но на данном этапе он счёл за благо воспользоваться приёмом, который давали Осборны в тот вечер, чтобы посоветовать Анне не принимать никаких поспешных решений по поводу вложений.

Когда Алан прибыл на вечеринку, то был поражён усталым видом Анны. Это заставило его ещё сильнее смягчить тон. Когда он, наконец, застал её одну, у них было всего несколько секунд. Он подумал, что было бы гораздо лучше, если бы она не ждала ребёнка.

Анна повернулась к нему и улыбнулась.

– Как мило, что ты пришёл, Алан, ты же так сильно занят в банке.

– Не могу позволить себе пропустить ни одной твоей вечеринки, моя дорогая, ты по-прежнему блистаешь в Бостоне.

– Всё время удивляюсь твоему умению говорить комплименты, – улыбнулась она.

– Мне часто приходится их делать. Анна, ты нашла время, чтобы обдумать вопрос об инвестициях? – Он пытался произносить слова безразличным тоном.

– Нет, мне кажется, нет. У меня достаточно других дел, Алан. А как дела с отчётностью Генри?

– Прекрасно, но у нас пока есть цифры только за один год, поэтому мне кажется необходимым подключить к делу наших ревизоров, чтобы проверить всё ещё раз. В нормальной банковской практике принято делать это со всеми фирмами, которые работают на рынке менее трёх лет. Полагаю, Генри с пониманием отнесётся к нашей позиции и даст своё согласие.

– Анна, дорогая, какой чудесный вечер! – раздался громкий голос из-за спины Алана. Ллойд не узнал человека, возможно, это был один из политических друзей Генри.

Алан отошёл в сторону, надеясь, что отыграл немного времени для банка. На приёме было много политических фигур из муниципалитета и даже два конгрессмена, так что Алан усомнился в истинности слов Уильяма относительно того контракта. Ему нужно было расследовать этот вопрос в банке, – официальное объявление итогов должно было состояться на следующей неделе. Он попрощался с хозяином и хозяйкой, оделся и ушёл.

– В это же время на следующей неделе, – громко сказал он, словно желая убедить себя в чём-то, и повернул на Честнат-стрит к своему дому.

Весь вечер Анна находила время понаблюдать за Генри каждый раз, когда он оказывался рядом с Милли Престон. Естественно, внешне никак не было заметно, что между ними что-то есть. Более того, Генри больше времени проводил с Джоном Престоном, чем с его женой. Анна подумала о том, что ошибалась, подозревая мужа, и решила отменить свой визит к Глену Рикардо, назначенный на следующий день.

Вечеринка закончилась на два часа позже, чем предполагала Анна, и она сочла этот факт доказательством того, что всем понравилось.

– Отличный вечер, Анна, спасибо за приглашение! – Это был всё тот же громкий голос, он принадлежал последнему уходящему. Анна не могла вспомнить его, – кто-то из муниципалитета.

Анна с трудом поднялась в спальню и пообещала себе, что не будет больше устраивать никаких вечеринок, пока через десять недель не родится ребёнок.

Генри уже раздевался.

– У тебя была возможность переговорить с Аланом, дорогая?

– Да, была, – ответила Анна. – Он сказал, что отчётность в порядке, но, поскольку цифры приводятся только за один год, он должен подключить своих ревизоров и сделать двойную проверку. Видимо, это – обычная банковская практика.

– К чёрту обычную банковскую практику! Ты что, не чувствуешь присутствие Уильяма за всем этим?

– Как ты можешь говорить такое? Алан ничего не сказал про Уильяма.

– Разве? – воскликнул Генри. – Он не стал говорить тебе, что обедал с Уильямом в воскресенье в гольф-клубе, пока мы с тобой сидели дома в одиночестве?

– Что? Я не верю этому. Уильям никогда не приехал бы в Бостон, не повидав меня. Ты, наверное, ошибся, Генри.

– Дорогая, там была половина города, и я не могу представить, что Уильям проехал чуть ли не сто километров только для того, чтобы сыграть партию в гольф с Аланом Ллойдом. Послушай, Анна, мне нужны эти деньги, или меня отстранят от участия в конкурсе. Однажды – и очень скоро – тебе придётся решать, кому ты доверяешь больше: Уильяму или мне. Я должен получить эти деньги в течение недели, начиная с завтрашнего дня, или восьми дней – с сегодняшнего. Если я не смогу доказать муниципалитету, что обладаю этой суммой, меня снимут. Снимут, потому что Уильям не одобрил твоё желание выйти за меня. Пожалуйста, Анна, позвони завтра Алану и попроси его перевести деньги.

Его сердитый голос эхом раздавался в мозгу Анны, она слабела, у неё кружилась голова.

– Нет, не завтра, Генри. Может это подождать до пятницы? Завтра у меня тяжёлый день.

Генри с видимым усилием сдержал себя и подошёл к ней, стоявшей обнажённой перед зеркалом. Он погладил её по животу.

– Я хочу, чтобы этот малыш получил такой же хороший шанс, как и Уильям.

На следующий день Анна сто раз сказала себе, что не пойдёт на встречу с Гленом Рикардо, но вскоре после полудня оказалась в такси. Она поднялась по скрипучим деревянным ступенькам, со страхом думая о том, что она услышит. Анна ещё могла повернуть назад, но, поколебавшись, тихо постучала в дверь.

– Войдите.

Она открыла дверь.

– А-а, миссис Осборн, как я рад видеть вас снова. Садитесь.

Анна села, и они уставились друг на друга.

– Боюсь, у меня не очень хорошие новости, – сообщил Глен Рикардо, запуская пальцы в шевелюру.

У Анны упало сердце. Ей стало плохо.

– Мистер Осборн не виделся с миссис Престон и ни с какой другой женщиной в течение последних семи дней.

– Но вы сказали, что новости не очень хорошие…

– Конечно, миссис Осборн, я предполагал, что вы ищете повод для развода. Обычно ко мне приходят сердитые женщины, чтобы я доказал вину их мужей.

– Нет-нет, – вздохнула Анна с облегчением. – Это – лучшая новость, которую я слышала за многие недели.

– Что ж, хорошо, – сказал мистер Рикардо, слегка обескураженный. – Будем надеяться, что и вторая неделя ничего не даст.

– О, вы можете прекратить ваше расследование прямо сейчас, мистер Рикардо. Я уверена, что и следующая неделя не даст результатов.

– Не думаю, что это мудрое решение, миссис Осборн. Делать окончательные выводы по результатам только одной недели было бы слишком рано. В любом случае, – продолжил Глен Рикардо, попыхивая сигарой, которая теперь казалась Анне пахнущей более приятно, чем на прошлой неделе, – вы же заплатили за две недели.

– А что с письмами? – спросила Анна, внезапно вспомнив про них. – Я полагаю, их написал кто-то, завидующий успехам моего мужа.

– Я же говорил вам, миссис Осборн, на прошлой неделе, что выследить автора анонимных писем всегда очень непросто. Между тем, мы нашли магазин, где покупались бумага и конверты, поскольку это была довольно необычная фирма-изготовитель, но на данный момент мне нечего сообщить по этому поводу. И ещё раз: может быть, мне удастся что-то на следующей неделе. А вы получали новые анонимные письма?

– Нет, не получала.

– Хорошо, давайте считать, что всё к лучшему. Будем надеяться, во имя вашего же блага, что следующая неделя окажется последней.

– Да, – сказала Анна, – давайте надеяться на это. Могу я возместить ваши расходы в следующий четверг?

– Конечно-конечно.

Анна почти забыла эти слова, но теперь они рассмешили её. Она ехала домой и по дороге приняла решение, что Генри должен получить пятьсот тысяч долларов и шанс доказать, что Алан и Уильям ошибаются. Она ещё не отошла от удара, который ей нанесла новость о том, что Уильям приезжал в Бостон и не дал ей знать об этом. Возможно, Генри прав в своих предположениях, что Уильям пытается действовать у них за спиной.

Генри был счастлив, когда Анна вечером сообщила ему о своём решении. На следующее утро он подал требуемые документы ей на подпись. Анна не могла не подумать, что он подготовил их заранее, даже подпись Милли Престон уже стояла на своём месте. Или она опять чересчур подозрительна? Она отогнала эти Мысли и быстро поставила свою подпись.

Анна была полностью подготовлена к разговору, когда утром следующего понедельника ей позвонил Алан Ллойд.

– Анна, позволь мне по крайней мере попридержать дело до четверга. Тогда мы будем знать, кто выиграл контракт на строительство больницы.

– Нет, Алан. Время не ждёт. Генри эти деньги нужны сейчас. Он должен доказать муниципалитету, что у него достаточно средств, чтобы осуществить контракт, а у тебя уже есть подписи двух опекунов. Так что от тебя больше ничего не зависит.

– Банк всегда может дать гарантии состоятельности Генри, для этого не обязательно переводить деньги. Уверен, что муниципалитет согласится на это. В любом случае, у меня ещё не было времени перепроверить банковскую отчётность компании.

– Зато ты нашёл время, чтобы пообедать с Уильямом в прошлое воскресенье, и не сказал мне об этом!

На том конце провода воцарилось секундное молчание.

– Анна, я…

– И не говори, что у тебя не было возможности. Ты в среду был у нас на приёме и мог сказать мне об этом. Но ты предпочёл промолчать, хотя нашёл момент предложить тянуть время с кредитом для Генри.

– Анна, я прошу прощения. Я понимаю, как это может выглядеть со стороны и почему ты так расстроена, но, поверь мне, тому есть веские причины. Могу я зайти и объясниться?

– Нет, Алан, не можешь. Вы все плетёте заговоры против моего мужа. Никто из вас не хочет дать ему шанса показать себя. Ну а я дам ему такой шанс.

Анна положила трубку, довольная собой. Она чувствовала, что сохранила верность Генри и, таким образом, полностью искупила первоначальные сомнения в нём.

Алан Ллойд перезвонил, но она приказала горничной передать ему, что её не будет весь день. Когда Генри вечером вернулся домой, то с радостью выслушал рассказ Анны о её разговоре с Аланом.

– Всё это – только к лучшему, вот увидишь. В четверг я выиграю контракт, ты поцелуешь Алана и помиришься с ним, но всё-таки – до того времени держись от него подальше. Если хочешь, мы устроим праздничный банкет в «Ритце» и помашем ему рукой от нашего столика.

Анна улыбнулась и согласилась. Она не могла не помнить, что в тот день в двенадцать часов должна была в последний раз увидеться с Рикардо. Впрочем, встреча состоится достаточно рано, чтобы успеть к часу в «Ритц», и она сможет отпраздновать две победы одновременно.

Алан звонил ещё несколько раз, но у горничной было наготове подходящее объяснение. Документ подписали два опекуна, и он не мог задержать платёж более чем на двадцать четыре часа. Формулировки устава фонда были типичны для документов, составленных Ричардом Каином: они не оставляли никакого пространства для манёвра. Когда во вторник после полудня специальный курьер повёз чек, Алан сел и написал Уильяму длинное письмо, в котором изложил развитие событий, кульминацией которых стал перевод денег, умолчав только о неподтверждённых находках, обнаруженных отделами банка. Он отправил копии письма каждому из директоров банка, понимая, что в противном случае он может быть обвинён в сокрытии фактов, несмотря на то, что действовал он предельно благоразумно.

Уильям получил письмо Алана Ллойда в школе Святого Павла утром в четверг, когда завтракал с Мэттью Лестером.

За завтраком в четверг в Бикон-Хилле подали обычные яйца с беконом, горячие тосты, холодную овсянку и дымящийся кофе. Генри был одновременно и напряжён, и весел. Он рычал на горничную, шутил с мелким клерком, который позвонил, чтобы сказать, что название компании, которая выиграла конкурс на строительство больницы, будет объявлено в муниципалитете в десять часов. Анне не терпелось в последний раз увидеться с Гленом Рикардо. Она листала «Вог», делая вид, что не замечает, как руки Генри, держащие «Бостон Глоб», дрожат.

– Что ты делаешь этим утром? – спросил Генри, пытаясь поддержать диалог.

– О, ничего особенного, ведь у нас сегодня праздничный обед. А ты сможешь построить детское отделение в память о Ричарде?

– Нет, не в память Ричарда, дорогая. Это теперь будет моя работа, поэтому давай назовём отделение в твою честь – Отделение миссис Осборн.

– Хорошая идея, – сказала Анна и, положив журнал, улыбнулась ему. – Но не давай мне пить слишком много шампанского, поскольку у меня сегодня визит к доктору Макензи, и боюсь, он не одобрит того, что я пью всего за девять недель до рождения ребёнка. Когда ты будешь точно знать, что контракт – твой?

– Я уже знаю, – сказал Генри. – Клерк, с которым я только что разговаривал, был уверен на сто процентов, но официально об этом объявят в десять.

– В первую очередь тебе надо будет позвонить Алану и сообщить ему хорошие новости. Я начинаю чувствовать себя виноватой перед ним из-за моего поведения на прошлой неделе.

– В чувстве вины нет никакой необходимости, он ведь не подумал о том, чтобы рассказать тебе о действиях Уильяма.

– Нет, но он же попытался объясниться, Генри. А я не дала ему шанса рассказать свою версию событий.

– Хорошо-хорошо, как скажешь. Если тебе это доставит удовольствие, я позвоню ему в пять минут одиннадцатого, и тогда ты сможешь сказать Уильяму, что я заработал ему ещё один миллион.

Он посмотрел на часы.

– Мне пора. Пожелай мне удачи.

– Я думаю, тебе не нужна удача.

– Нет, конечно, это просто так говорят. Увидимся в «Ритце» в час дня. – Он поцеловал её в лоб. – К вечеру ты сможешь посмеяться над Аланом и Уильямом, поверь мне. Прощай, дорогая.

– Я надеюсь на тебя, Генри.

Нетронутый завтрак стоял на столе перед Аланом Ллойдом. Он читал финансовый раздел «Бостон Глоб», заметив в правой части страницы колонку, сообщавшую, что в десять часов утра муниципалитет объявит победителя, выигравшего пятимиллионный контракт на строительство больницы.

Алан Ллойд уже наметил шаги, которые он предпримет, если Генри не сможет обеспечить получение контракта и всё то, о чём говорил Уильям, окажется правдой. Он поступит именно так, как поступил бы Ричард, если бы ему сообщили такие новости, – он будет действовать исключительно в интересах банка. Последние отчёты отделов относительно финансового положения мужа Анны весьма обеспокоили Алана Ллойда. Осборн и в самом деле оказался отъявленным игроком, а в его фирме не нашлось и следа от пятисот тысяч долларов, поступивших на счёт.

– Уильям, не хочешь сыграть партию в теннис после обеда?

Мэттью стоял рядом с сидевшим Уильямом, который перечитывал письмо от Алана Ллойда во второй раз.

– Что ты сказал?

– Ты что, оглох или впал в старческий маразм? Ты хочешь, чтобы я разбил тебя в пух и прах на теннисном корте после обеда?

– Нет, меня не будет после обеда, Мэттью. У меня есть дела поважнее.

– Ну конечно, старина, я и забыл, что тебе предстоит тайный визит в Белый дом. Я знаю, президент Гардинг ищет человека на должность своего финансового советника, а ты – именно тот, кто может занять место этого глупого позёра, Чарльза Дауэса. Скажи ему, что ты согласен с тем условием, что Генеральным прокурором в следующей администрации будет назначен Мэттью Лестер.

Ответа от Уильяма не последовало.

– Я понимаю, что шутка довольно неуклюжая, но мне кажется, она заслуживает определённой реакции, – сказал Мэттью, сел рядом с приятелем и внимательно посмотрел на него. – Это – из-за яиц? По-моему, у них был такой вкус, как будто они поступили из русского лагеря для военнопленных.

– Мэттью, мне нужна твоя помощь, – сказал Уильям, засовывая письмо Алана обратно в конверт.

– А-а, получил письмо от моей сестры, которая сообщает тебе, что ты второй Рудольф Валентино?

Уильям поднялся.

– Хватит дурачиться, Мэттью. Если бы банку твоего отца угрожали ограблением, ты что, сидел бы и шутил по этому поводу?

Выражение лица Уильяма было совершенно серьёзным, и Мэттью сменил тон.

– Нет, не сидел бы.

– Вот именно, тогда давай отправимся в дорогу, и я всё объясню.

Анна покинула Бикон-Хилл вскоре после десяти часов и перед тем, как отправиться на последнюю встречу с Гленом Рикардо, прошлась по магазинам. Когда она исчезла из виду, в доме зазвонил телефон. Горничная ответила на звонок, выглянула из окна и поняла, что хозяйка ушла достаточно далеко и её не догнать. Если бы Анна вернулась и взяла трубку, она бы узнала о том, какое решение принял муниципалитет относительно контракта, но вместо этого она предпочла подобрать себе новые шёлковые чулки и попробовать новые духи. В офис Глена Рикардо она прибыла вскоре после двенадцати, надеясь, что запах новых духов перебьёт запах сигарного дыма.

– Надеюсь, я не очень опоздала? – начала она.

– Садитесь, миссис Осборн. – Рикардо был не особенно приветлив, но Анна подумала, что он никогда этим и не отличался. Только теперь она заметила, что он не курит свою традиционную сигару.

Глен Рикардо открыл богатую коричневую папку, единственный новый предмет в его офисе, и вытащил оттуда несколько листов бумаги.

– Давайте начнём с анонимных писем, миссис Осборн.

Анне с самого начала решительно не понравился его тон.

– Хорошо, – только и смогла она выдавить из себя.

– Вам их посылает миссис Руби Флауэрс.

– Кто это? И почему? – сказала Анна, с нетерпением ожидая ответа, слышать который не хотела.

– Полагаю, что одна из причин заключается в том, что миссис Флауэрс преследует вашего мужа по суду.

– Ну, так это всё и объясняет, – сказала Анна. – Она хочет отомстить. Чего она требует, сколько должен ей Генри?

– Она не требует возврата долга, миссис Осборн.

– Чего же она хочет?

Глен Рикардо с усилием поднялся с кресла, как будто это движение требовало напряжения всех его сил. Он подошёл к окну и посмотрел на заполненный людьми Бостонский порт.

– Она преследует его за нарушение данного слова, миссис Осборн. Они, видимо, были помолвлены в то время, когда мистер Осборн встретился с вами. Помолвка была внезапно расторгнута без видимых причин.

– Искательница приключений! Она, должно быть, хочет получить деньги Генри.

– Не думаю. Видите ли, миссис Флауэрс весьма зажиточна. Конечно, не ваш уровень, но она довольно состоятельна. Её покойный муж владел компанией по производству прохладительных напитков, и финансами она обеспечена.

– Её покойный муж… А сколько ей лет?

Детектив вернулся к столу и пролистал несколько страниц в своей папке, затем его траурный ноготь заскользил по строчкам и остановился на одной.

– В этом году ей будет пятьдесят три.

– О боже, – сказала Анна. – Несчастная женщина. Одна, должно быть, ненавидит меня.

– Полагаю, да, миссис Осборн, но нам это не поможет. А теперь я должен сообщить вам некоторые подробности из жизни вашего мужа.

Жёлтый от никотина палец перевернул ещё несколько страниц.

Анне стало плохо. Зачем она пришла сюда, зачем не осталась дома? Ей не хотелось ничего знать. Почему она не встанет и не уйдёт? Как бы она хотела сейчас, чтобы Ричард был рядом. Он бы точно знал, как справиться с подобной ситуацией. Она вдруг обессилела, поражённая словами Глена Рикардо и содержимым его богатой новой папки.

– За прошлую неделю мистер Осборн два раза встречался с миссис Престон и каждый раз проводил в её компании по три часа.

– Но это ничего не доказывает, – начала Анна в отчаянии. – Я знаю, что они обсуждали очень важный финансовый документ.

– В небольшой гостинице на Ласаль-стрит?

Анна не перебивала детектива.

– Оба раза их видели входящими в гостиницу, они держались за руки, перешёптывались и смеялись. Это, конечно, не решающие улики, но у нас есть фотографии, как они входят в гостиницу и выходят из неё.

– Уничтожьте их, – тихо сказала Анна.

Глен Рикардо моргнул.

– Как прикажете, миссис Осборн. Но, боюсь, это ещё не всё. Дальнейшие расследования показали, что мистер Осборн никогда не учился в Гарварде и не был офицером в армии США. Существовал некий Генри Осборн, студент Гарварда, блондин ста шестидесяти сантиметров роста, родом из Алабамы. Он был убит в Мэне в 1917 году. Мы также узнали, что ваш муж значительно моложе тех лет, которые себе приписывает, а его настоящее имя Витторио Тонья, и он служил…

– Я больше не хочу вас слушать, – сказала Анна, и по щекам её потекли слёзы. – Я больше не хочу вас слушать.

– Конечно, миссис Осборн, я понимаю. Мне жаль, что мои новости оказались такими неприятными. В моей работе иногда…

Анна попыталась взять себя в руки.

– Благодарю вас, мистер Рикардо. Я благодарю вас за всё, что вы сделали. Сколько я вам должна?

– Ну, за две недели вы уже заплатили, а расходы мои составили семьдесят три доллара.

Анна достала стодолларовую бумажку и встала.

– Не забудьте сдачу, миссис Осборн.

Анна помотала головой и махнула рукой.

– С вами всё в порядке, миссис Осборн? Вы побледнели. Хотите стакан воды или чего-нибудь ещё?

– Я в порядке, – соврала Анна.

– Может быть, вы позволите отвезти вас домой?

– Нет, спасибо, мистер Рикардо. Я смогу добраться до дома самостоятельно. – Она повернулась и улыбнулась ему. – Как мило с вашей стороны предложить мне это.

Глен Рикардо осторожно закрыл дверь за своей клиенткой, медленно подошёл к окну, откусил кончик новой сигары, выплюнул его и проклял свою работу.

Анна помедлила на лестничной площадке, опираясь на перила и почти теряя сознание. Ребёнок изо всех сил пинался у неё в животе, и от этого её тошнило. Она поймала такси на углу квартала и забралась на заднее сиденье. Теперь она была не в силах сдерживать рыдания. Дома она быстро прошла в свою спальню, чтобы прислуга не увидела, что она плачет. Когда она вошла в комнату, зазвонил телефон, и Анна подняла трубку – скорее по привычке, чем из желания узнать, кто звонит.

– Могу я переговорить с миссис Каин, пожалуйста?

Она сразу же узнала голос Алана, звучавший устало и печально. Ллойд слегка заикался.

– Привет, Алан. Это Анна.

– Анна, дорогая, мне было так неприятно узнать об утренних новостях.

– Как ты узнал об этом, Алан, как же ты мог узнать? Кто тебе сказал?

– Вскоре после десяти часов утра позвонили из муниципалитета и сообщили подробности о контракте. Я попытался отзвонить тебе, но горничная сказала, что ты отправилась по магазинам.

– О боже! – воскликнула Анна. – Я же забыла про контракт.

Она тяжело опустилась в кресло, ей было трудно дышать.

– С тобой всё хорошо, Анна?

– Да, всё хорошо, – сказала Анна, пытаясь скрыть рыдания, прорывавшиеся наружу. – Что сообщили из муниципалитета?

– Контракт на строительство больницы выиграла фирма под названием «Киркбрайд и Картер». Генри не попал даже в число трёх главных претендентов. После десяти я всё утро пытался дозвониться ему на работу, но он так туда и не вернулся. Не думаю, что ты знаешь, где он, Анна.

– Нет, не имею представления.

– Хочешь, я заеду, дорогая? – спросил он. – Я могу быть у тебя через несколько минут.

– Нет, спасибо, Алан. – Анна сделала паузу, чтобы восстановить дыхание. – Пожалуйста, прости меня за то, как я вела себя с тобой последнее время. Если бы Ричард был жив, он никогда бы не простил меня.

– Не говори глупостей, Анна, нашей дружбе так много лет, что мелкое недоразумение вроде того, что было, не может иметь никакого значения.

Мягкость его голоса вызвала в ней новый взрыв слёз. Анна с трудом встала.

– Алан, мне надо идти. Кто-то заходит в дом. Может быть, это Генри…

– Береги себя, Анна, и не переживай по поводу сегодняшнего. Пока я председатель, банк всегда поможет тебе. Без колебаний звони, если я тебе понадоблюсь.

Анна опустила трубку на рычаг, в ушах её стоял шум. Ей было чрезвычайно трудно дышать. Она опустилась на пол и почувствовала давно забытое ощущение мощных схваток внутри своего тела.

Несколько секунд спустя в дверь осторожно постучала горничная. Она заглянула в комнату, из-за её плеча показалось лицо Уильяма. Он не входил в комнату матери со дня её свадьбы с Генри Осборном. Оба они бросились к Анне. Её всю трясло, она не замечала их. На губах появилась пена. Через несколько секунд схватка кончилась, и она легла с тихим стоном.

– Мама, – встревоженно спросил Уильям, – что случилось?

Анна открыла глаза и невидящим взглядом посмотрела на сына.

– Ричард, слава Богу, ты пришёл. Ты мне нужен.

– Я Уильям, мама.

Её глаза отказали ей.

– У меня больше не осталось сил, Ричард. Я должна заплатить за свои ошибки. Прости…

Её голос превратился в стон, начиналась очередная схватка.

– Что происходит? – спросил Уильям беспомощно.

– Я думаю, ребёнок выходит, – сказала горничная. – Странно, это должно было случиться только через несколько недель.

– Немедленно позвоните доктору Макензи, – велел Уильям горничной, подбегая к двери спальни.

– Мэттью, – крикнул он, – поднимайся сюда быстро!

Мэттью прыжками поднялся по лестнице и влетел в спальню.

– Помоги мне посадить мать в машину.

Мэттью опустился на колени. Двое подростков подняли Анну, спустили её вниз и посадили в машину. Она стонала и тяжело дышала, было видно, как ей больно. Мэттью остался в машине, а Уильям вбежал в дом и взял у горничной трубку телефона.

– Доктор Макензи?

– Да, а кто это?

– Меня зовут Уильям Каин, вы меня не знаете.

– Как это – не знаю вас, молодой человек?! Да я же тебя принимал. Чем могу помочь?

– По-моему, моя мать рожает. Я сейчас доставлю её в больницу. Буду у вас через несколько минут.

Тон доктора Макензи изменился.

– Хорошо, Уильям, не волнуйся. Я жду тебя, и к твоему приезду всё будет готово.

– Благодарю вас, сэр, – сказал Уильям и с сомнением продолжил: – У неё что-то вроде приступа. Это нормально?

От слов Уильяма доктора Макензи бросило в холод. Он тоже с сомнением задумался.

– Ну, это не совсем нормально. Но она придёт в себя, как только родится ребёнок. Приезжай как можно быстрее.

Уильям положил трубку, выскочил из дому и сел в «Роллс-Ройс».

Он вёл машину рывками, ни разу не переключившись с первой скорости и нигде не останавливаясь, пока не добрался до больницы. Они вынесли Анну из машины, а сестра подала им носилки и показала путь в родильное отделение. Доктор Макензи стоял у входа в операционную и ждал их. Далее за дело принялся он, попросив обоих остаться в коридоре.

Они сидели в молчании на небольшой скамье и ждали. Из родильной палаты доносились ужасные крики и стоны, не похожие ни на что из слышанного ими, затем им на смену пришла ещё более пугающая тишина. Впервые в своей жизни Уильям почувствовал, что он совершенно беспомощен. Они просидели уже более часа, не обменявшись ни словом. Наконец в коридор вышел усталый доктор Макензи. Мальчики поднялись, и доктор посмотрел на Мэттью Лестера.

– Уильям? – спросил он.

– Нет, сэр, я – Мэттью Лестер, вот Уильям.

Доктор повернулся к Уильяму и положил руку ему на плечо.

– Мне очень жаль, Уильям, но твоя мать несколько минут назад умерла, а ребёнок – девочка – ещё до этого родился мёртвым.

У Уильяма отказали ноги, и он опустился на скамью.

– Мы сделали всё, что было в наших силах, чтобы спасти её, но положение было безнадёжным. – Доктор Макензи устало помотал головой. – Она не слушала меня, она упрямо хотела этого ребёнка…

Уильям сидел молча, слова доктора обжигали его как удары кнута.

– Как она могла умереть? – прошептал он. – Как вы позволили ей умереть?

Доктор сел на скамью между двумя подростками.

– Она не хотела меня слушать, – повторил он медленно. – Я не раз предупреждал её, что после выкидыша ей нельзя иметь детей, но, когда она снова вышла замуж, то не отнеслась к моим предупреждениям серьёзно. У неё во время беременности было высокое кровяное давление. Меня это беспокоило, но давление никогда не достигало опасных величин. Сегодня же оно поднялось до такого уровня, что последовала эклампсия.

– Эклампсия?

– Судороги. Иногда больные могут перенести несколько приступов, а иногда – просто перестают дышать.

Уильям прерывисто вздохнул и обхватил голову руками. Мэттью Лестер повёл друга по коридору. Доктор шёл рядом. Возле выхода он посмотрел на Уильяма.

– Её кровяное давление поднялось так неожиданно. Это очень необычно. К тому же она не пыталась сопротивляться, как будто ей было всё равно. Странно. Не беспокоило ли её что-нибудь в последнее время?

Уильям поднял на него заплаканные глаза.

– Не что-нибудь, а кое-кто.

Алан Ллойд сидел в углу гостиной, когда они вернулись домой. Он поднялся им навстречу.

– Уильям, – сказал он сразу, – я виноват в предоставлении займа.

Уильям посмотрел на него, не понимая, что он говорит. Мэттью Лестер прервал молчание.

– Я не думаю, что это теперь имеет какое-либо значение, сэр, – сказал он тихо. – Мать Уильяма только что умерла от родов.

Алан Ллойд побелел, схватился за каминную полку, чтобы не упасть, и отвернулся. Впервые в жизни они видели, как плачет взрослый человек.

– Это моя вина, – сказал банкир. – Никогда не прощу себе этого. Я не рассказал ей всего, что знал. Я так сильно её любил, что не хотел расстраивать.

Его волнение дало Уильяму возможность успокоиться.

– Вы ни в чём не виноваты, Алан, – сказал он твёрдо. – Я знаю, что вы сделали всё, что было в ваших силах. Теперь ваша помощь понадобится мне.

Алан собрался с силами.

– Осборну сказали о смерти твоей матери?

– Не знаю и не хочу знать.

– Я пытался дозвониться ему весь день, чтобы переговорить о займе. Он вскоре после десяти уехал из офиса, и с той поры его никто не видел.

– Рано или поздно он здесь появится, – хмуро сказал Уильям.

Алан Ллойд ушёл, а они остались ждать в гостиной, то засыпая, то просыпаясь. Дедушкины часы пробили четыре раза – Уильям сосчитал удары, – и тут ему показалось, что с улицы доносится какой-то шум. Мэттью выглянул в окно. Уильям быстро присоединился к нему. Они оба смотрели, как Генри Осборн, пошатываясь, идёт по Луисбург-сквер, держа в руке полупустую бутылку. Он повозился какое-то время с ключами и, наконец, появился в двери, в недоумении уставившись на подростков.

– Мне нужна Анна, а не ты. Почему ты не в школе? Ты мне не нужен, – сказал он заплетающимся языком, пытаясь отодвинуть Уильяма в сторону. – Где Анна?

– Моя мать умерла, – тихо произнёс Уильям.

Генри Осборн несколько секунд смотрел на него, ничего не соображая. Его непонимающий взгляд заставил Уильяма потерять контроль над собой.

– Где вы были, когда она нуждалась в помощи мужа? – закричал он.

Осборн стоял, слегка покачиваясь.

– А что с ребёнком?

– Родился мёртвым, девочка.

Генри Осборн свалился в кресло, и по его лицу потекли пьяные слёзы.

– Она потеряла мою малышку?

Уильям вышел из себя от ярости и горя.

– Вашу малышку? Прекратите думать только о себе хотя бы раз в жизни! – закричал он снова. – Разве доктор Макензи не предупреждал, что ей нельзя иметь детей?

– И в этом мы тоже разбираемся, как и во всём остальном, не так ли? Если бы ты занимался своими делами и не мешал мне, я бы присмотрел за своей женой.

– И за её деньгами?

– Деньги… Ты – жадный говнюк, могу поспорить, что больше всего на свете ты не любишь расставаться с ними.

– Встать! – сказал Уильям сквозь зубы.

Генри Осборн поднялся и разбил бутылку об угол стула. Виски пролилось на ковёр. С отбитым горлышком в руке он, качаясь, пошёл на Уильяма. Уильям остался на месте, а Мэттью встал между ними и с лёгкостью отнял остатки бутылки у пьяного мужчины.

Уильям подвинул друга в сторону и, приблизив своё лицо к лицу Генри Осборна, сказал:

– А теперь слушай меня, и слушай внимательно. Я хочу, чтобы через час и духу твоего здесь не было. Если я ещё раз услышу о тебе, то инициирую судебное разбирательство по поводу того, что случилось с пятьюстами тысячами долларов, которые моя мать вложила в твою фирму, и возобновлю расследование твоей прежней жизни в Чикаго. С другой стороны, если я больше никогда не услышу о тебе, то буду считать наши балансы сведёнными и вопрос закрытым. А теперь убирайся, пока я тебя не прибил!

На следующее утро Уильям пришёл в банк. Его тут же проводили в кабинет председателя совета директоров. Алан Ллойд складывал документы в портфель. Он поднял голову и протянул Уильяму лист бумаги. Это было короткое письмо всем членам совета директоров, в котором содержалось прошение об отставке.

– Вы можете попросить вашего секретаря зайти в кабинет? – тихо спросил Уильям.

– Как прикажешь.

Алан Ллойд нажал кнопку, и в боковую дверь зашла женщина средних лет, одетая в строгий костюм.

– Доброе утро, мистер Каин, – сказала она, увидев Уильяма. – Примите мои соболезнования по поводу смерти вашей матери.

– Благодарю вас, – сказал Уильям. – Кто-нибудь ещё видел это письмо?

– Нет, сэр, – сказала секретарша. – Я как раз собиралась отпечатать двенадцать экземпляров и подать мистеру Ллойду на подпись.

– Хорошо, не надо ничего перепечатывать, и, пожалуйста, забудьте о том, что этот документ вообще существовал. Никогда и никому не рассказывайте о его существовании, вы поняли?

Секретарша посмотрела в голубые глаза шестнадцатилетнего юноши. «Как похож на отца», – подумала она.

– Да, мистер Каин.

Она вышла, осторожно закрыв за собой дверь.

– «Каину и Кэбботу» в данный момент не нужен новый председатель совета директоров, Алан. Вы ведь сделали то же, что сделал бы и мой отец в подобных обстоятельствах.

– Всё не так просто, – сказал Алан.

– Всё именно просто, – возразил Уильям. – Мы обсудим это снова, когда мне будет двадцать один, но не раньше. А до того момента я был бы признателен вам, если б вы продолжили управление моим банком в своей прежней консервативной манере. Я не хочу, чтобы случившееся обсуждалось где-то за стенами этого кабинета. Уничтожьте всю информацию о Генри Осборне, и будем считать вопрос закрытым.

Уильям разорвал прошение об отставке и бросил клочки бумаги в огонь. Он обнял Алана за плечи.

– У меня ведь теперь нет семьи, Алан, только вы. Ради Бога, не бросайте меня.

Уильяма отвезли домой. По прибытии дворецкий сообщил ему, что в гостиной его ждут миссис Каин и миссис Кэббот. Когда он вошёл в комнату, обе дамы поднялись ему навстречу. В первый раз Уильям понял, что теперь он – глава семьи Каинов.

Два дня спустя в старой Северной церкви Бикон-Хилла состоялись тихие похороны. Приглашены были только члены семьи и близкие друзья. Было заметно отсутствие Генри Осборна. Расходясь, гости свидетельствовали своё уважение Уильяму. Бабушки стояли за его спиной как часовые, с одобрением наблюдая за его спокойными, полными достоинства манерами. Когда все разошлись, Уильям проводил Алана Ллойда к машине.

Председатель с радостью выслушал единственную просьбу Уильяма.

– Как вы знаете, Алан, моя мать всегда собиралась построить крыло для детского отделения больницы в память о моём отце. Я бы хотел, чтобы её желание было выполнено.

11

Владек на восемнадцать месяцев остался при польской делегации в Константинополе, день и ночь работая на Павла Залесского, которому стал незаменимым помощником и близким другом. Теперь в работе не было никаких трудностей, и Залесский скоро стал удивляться, как он мог раньше обходиться без Владека. Раз в неделю юноша приходил в английское посольство, чтобы пообедать на кухне у шотландской поварихи миссис Гендерсон, а время от времени – и с самим вице-консулом его величества.

В то время старые исламские традиции уходили в прошлое, а Оттоманская империя начала распадаться. На устах у всех было имя Мустафы Кемаля. Предвкушение неизбежных перемен волновало Владека, а мысли постоянно возвращались к барону и тем, кого он любил в замке. В России ежедневная необходимость выживать не давала ему случая подумать о них, но в Турции они вновь вставали перед его глазами печальной траурной чередой. Иногда он видел их сильными и счастливыми: Леона, купающегося в реке, Флорентину, играющую в своей спальне, лицо барона в свете свечей – сильное и гордое. Но, как Владек ни старался их удержать, они таяли в воздухе, а им на смену приходили ужасные картины их последних минут: труп Леона, Флорентина, истекающая кровью в агонии, и барон, полуслепой и сломленный.

Владек укрепился в мысли, что не может вернуться в места, где жили все эти призраки, пока не добьётся чего-нибудь значительного в своей жизни. Теперь он настроился на то, чтобы отправиться в Америку, – по примеру своего соотечественника Тадеуша Костюшко, о котором барон рассказывал столько захватывающих историй и который побывал там намного раньше. Павел Залесский называл Соединённые Штаты «Новым миром». Уже одно это название давало Владеку надежду на лучшее будущее и затем триумфальное возвращение в Польшу. Именно Павел Залесский нашёл для него деньги на документы для въезда в США. Это было непросто, поскольку их надо было начать оформлять не менее чем за год до отъезда. Владеку казалось, что вся Восточная Европа покидает насиженные места и пытается начать новую жизнь в Новом мире.

Наконец, весной 1921 года, Владек Коскевич покинул Константинополь и сел на пароход «Чёрная стрела», отправлявшийся на Эллис-Айленд в Нью-Йорке. В небольшом чемоданчике были все его пожитки и бумаги, которые ему оформил Павел Залесский.

Консул Польши проводил юношу на причал и крепко обнял. «С Богом, в добрый час, мой мальчик!»

Традиционный польский ответ вполне естественно выскочил откуда-то из глубин детства Владека: «С Богом оставайся!»

Поднявшись по трапу, Владек вспомнил своё ужасное путешествие из Одессы в Константинополь. На этот раз перед его глазами не стоял уголь, его окружали люди, только люди – поляки, литовцы, румыны, украинцы и другие народности, которых Владек даже не знал. Юноша крепко ухватился за свой чемодан и встал в очередь, первую из многих очередей, которые ему придётся выстоять для въезда в Соединённые Штаты.

На палубе его бумаги придирчиво изучил чиновник, который явно предполагал, что Владек пытается избежать воинской службы в Турции, но документы, полученные при помощи Павла Залесского, были безупречны, и Владек благословил своего соотечественника, когда увидел, как других отправляют назад.

Далее последовали прививки и первичный медосмотр. Если бы не восемнадцать месяцев хорошего питания в Константинополе, Владек ни за что бы не прошёл его. Наконец все проверки были закончены, и ему разрешили спуститься на нижнюю палубу третьего класса. Там находились отдельные каюты для мужчин, женщин и семейных пар. Владек быстро прошёл в каюту для мужчин, где нашёл группу поляков, занявших большой блок железных двухэтажных коек. На каждой постели лежали тонкий соломенный матрас и лёгкое одеяло, но не было подушки. Впрочем, отсутствие подушки не волновало Владека, который не спал на ней уже семь лет, с начала войны.

Владек облюбовал себе место под постелью юноши примерно его же возраста и представился ему:

– Меня зовут Владек Коскевич.

– А я Ежи Новак из Варшавы, – ответил юноша на его родном польском языке, – и собираюсь сделать в Америке состояние. – Он протянул Владеку руку.

До отхода корабля приятели всё время проводили вместе, рассказывая друг другу истории из своей жизни, радуясь возможности разделить одиночество и не желая признавать, что Америке нет до них никакого дела. Как оказалось, Ежи потерял своих родителей и в его жизни не было ничего интересного. Он зачарованно слушал рассказы Владека: как сын барона вырос в семье охотника, сидел в тюрьме сначала при немцах, потом – при русских, бежал из Сибири, а затем – благодаря серебряному браслету – спасся и от турецкого палача. При этом Ежи не мог оторвать глаз от браслета на руке Владека. К своим пятнадцати годам Владек пережил столько, сколько Ежи не пережить и за всю жизнь.

На следующий день «Чёрная стрела» вышла в море. Владек и Ежи поднялись на палубу и смотрели на то, как Константинополь тает в синей дымке Босфора. После спокойного Мраморного моря бурное Эгейское заставило их и других пассажиров ужасно страдать. Две туалетные комнаты для пассажиров третьего класса, в каждой из которых стояло по десять раковин с холодной солёной водой и по шесть унитазов, не справлялись с наплывом посетителей. Через пару дней после начала путешествия тошнотворный запах распространился по кораблю.

Пассажиров кормили в огромной грязной кают-компании, рассадив за длинные столы, давали тёплый суп, рыбу, варёную говядину, капусту и серый или чёрный хлеб. Владек пробовал пищу и похуже, в России, поэтому воздал себе должное за то, что предусмотрительно прихватил с собой кое-какие припасы: колбасу, орехи и немного коньяку. Он делил трапезу с Ежи, забившись в угол своей кровати. Им не нужно было слов, чтобы понять друг друга. Они вместе ели, вместе обследовали корабль, а по ночам спали один над другим.

На третий день плавания Ежи за ужином посадил за стол рядом с ними девушку-польку. Он мимоходом сказал Владеку, что её зовут Софья. В первый раз в жизни Владек не мог отвести глаз от девушки, – она пробудила в нём воспоминания о Флорентине. У неё были тёплые серые глаза, длинные волосы, опускавшиеся на плечи, и нежный голос. Владек вдруг почувствовал, что хочет прикоснуться к ней. Время от времени девушка улыбалась Владеку, который с тоской понял, насколько лучше него выглядит Ежи. Когда Ежи пошёл провожать Софью в каюту для женщин, Владек увязался за ними.

Позднее Ежи слегка раздражённым тоном сказал ему:

– Ты что, не можешь сам найти девушку для себя? А это – моя.

Владек был не в силах признаться, что не имеет представления о том, как можно найти девушку для себя.

– Когда доберёмся до Америки, тогда и найдём время на девушек.

– Зачем же дожидаться Америки? Я намерен завоевать их столько, сколько смогу, уже на этом корабле.

– А как ты это сделаешь? – спросил Владек в надежде получить требуемые знания, но не признаваясь в том, что у него их нет.

– Мы проведём ещё двенадцать дней на этом корыте, и я собираюсь поиметь двенадцать женщин, – расхвастался Ежи.

– А что ты будешь делать с двенадцатью женщинами? – спросил Владек.

– Трахать, а что же ещё?

Владек выглядел озадаченным.

– О боже! – воскликнул Ежи. – Только не говори мне, что человек, выживший под немцами, сбежавший от русских, убивший человека в двенадцать лет и чуть не лишившийся руки из-за банды озверелых турок, никогда не имел женщины!

Он засмеялся, и многоязыкий хор голосов с соседних коек приказал ему заткнуться.

– Что же, – продолжил Ежи шёпотом, – вот и настало время расширить твои познания, поскольку наконец-то я нашёл то, чему могу тебя научить. – Он перевесил голову через край кровати и посмотрел вниз. – Софья – девушка с понятием. Думаю, что смогу убедить её кое-чему тебя научить. Я всё устрою.

Владек не ответил.

Больше на эту тему не было сказано ни слова, но на следующий день Софья стала уделять Владеку больше внимания. Она садилась рядом с ним в столовой, и они часами говорили о своей жизни и новых надеждах. Она была сиротой из Познани и ехала к своим сёстрам в Чикаго. Владек рассказал ей, что направляется в Нью-Йорк, где, возможно, поселится у Ежи.

– Надеюсь, Нью-Йорк находится не очень далеко от Чикаго.

– И ты сможешь навестить меня, когда я стану мэром, – сказал Ежи.

– В тебе слишком много польского, Ежи. Ты даже не можешь прилично говорить по-английски, как Владек, – презрительно фыркнула Софья.

– Я выучу, – решительно произнёс Ежи, – и начну с того, что возьму себе американское имя. С сегодняшнего дня я стану Джорджем Новаком. И тогда у меня не будет никаких проблем. Все в Соединённых Штатах будут думать, что я – американец. А ты, Владек Коскевич? С таким именем много себе не позволишь, не так ли?

Владек посмотрел на самоокрещённого Джорджа и втайне вознегодовал на своё собственное имя. Он не смог принять титул, который, как он считал, достался ему по наследству, и ненавидел своё имя, напоминавшее ему о незаконном рождении.

– Что-нибудь придумаю, – сказал он. – А пока, если хочешь, могу помочь тебе с английским языком.

– А я могу помочь тебе найти девушку.

– Не стоит беспокоиться, он уже нашёл, – засмеялась Софья.

Ежи, или Джордж, как он теперь требовал себя называть, каждый вечер после ужина прятался с новой девушкой под брезентом спасательной шлюпки. Владек всё хотел узнать, что же он там с ними делает, ведь некоторые из избранниц Джорджа были не просто грязны – все они были грязны, – но были ещё и ужасно некрасивы, даже если отмыть их добела.

Однажды вечером после ужина, когда Джордж вновь исчез, Владек и Софья сидели на палубе, и она, обняв его, попросила поцеловать её. Он крепко прижал свой рот к её губам, и их зубы столкнулись. Он был в ужасе, так как не понимал, что ему делать. К его удивлению и смущению, её язык раздвинул его губы. Поначалу слегка встревоженный, Владек вдруг обнаружил, что её открытый рот приятно волнует его, хотя он и был напуган тем, что его пенис постепенно твердеет. Ему стало стыдно, и он хотел отстраниться от неё, но она, похоже, совершенно не возражала. Наоборот, она начала нежно прижиматься к нему всем телом и положила его руки себе на ягодицы. Его распухший пенис пульсировал на её теле, доставляя ему почти невыносимое удовольствие. Она оторвала губы и прошептала ему в ухо:

– Хочешь, я разденусь, Владек?

Он не смог заставить себя ответить.

Она, смеясь, отстранилась.

– Хорошо, тогда, может быть, завтра, – сказала она, поднялась и оставила его одного.

Он едва доковылял до своей кровати, чувствуя себя как в тумане, но исполненный убеждённости закончить на следующий день дело, которое начала Софья. Только он устроился в постели, размышляя о том, как он справится с задачей, как огромная рука схватила его за волосы и стянула с кровати на пол. Сексуальное возбуждение тут же пропало. Над ним склонились двое мужчин, которых он раньше никогда не видел. Они оттащили его в дальний угол и прижали к стене. Огромная рука зажала рот Владеку, а на горле он почувствовал лезвие ножа.

– Не дыши, – прошептал мужчина, прижимая нож к коже. – Нам нужен только твой браслет.

Мысль о том, что его сокровище может быть украдено, была для него так же ужасна, как и мысль о потере руки. Он не успел даже подумать, что ему следует делать, как один из мужчин сорвал браслет с его руки. Он не видел в темноте их лиц и уже подумал, что навсегда лишился своего браслета, но тут кто-то бросился на мужчину, который держал нож. Это движение дало Владеку шанс ударить мужчину, прижавшего его к полу. Сонные иммигранты начали просыпаться и интересоваться, в чём дело. Нападавшие поспешно убежали, но Джордж успел воткнуть нож в бок одному из них.

– Холера вас побери! – крикнул Владек убегающим теням.

– Похоже, я успел вовремя, – заметил Джордж. – Не думаю, что они появятся ещё. – Он посмотрел на грязный пол, где лежал серебряный браслет. – Какая красота! – сказал он восхищённо. – Неудивительно, что находятся люди, которые хотят отнять у тебя такое сокровище.

Владек поднял браслет и вернул его на запястье.

– Да, на этот раз ты чуть не потерял эту штучку навсегда, – сказал Джордж. – Тебе повезло, что я вернулся сегодня позже обычного.

– А почему ты вернулся позже обычного сегодня? – спросил Владек.

– Слава обо мне теперь бежит впереди меня, – хвастливо заявил Джордж. – Какой-то идиот со своей девкой залез сегодня вечером в мою шлюпку, и я его застукал уже со спущенными штанами. Впрочем, я довольно быстро избавился от него, сказав, что мог бы переспать с его избранницей ещё на прошлой неделе, если бы был уверен, что у неё нет оспы. Никогда не видел, чтобы человек так быстро одевался.

– А что ты делаешь в шлюпке?

– Да трахаюсь, придурок, а ты что подумал? – С этими словами Джордж повернулся на бок и заснул.

Владек уставился в потолок, гладя браслет, и задумался над словами Джорджа. А интересно, как это будет – «трахать» Софью?

На следующее утро они попали в шторм, и все пассажиры ушли с палубы в каюты. Отвратительный запах, который паровое отопление корабля только усиливало, казалось, пробирал Владека до самых костей.

– Но хуже всего, – ворчал Джордж, – то, что я теперь не смогу довести их число до дюжины.

Когда шторм затих, почти все пассажиры высыпали на палубу. Владек и Джордж проложили себе путь по запруженным людьми трапам и с радостью вышли на свежий воздух. Многие девушки улыбались Джорджу, и Владеку казалось, что они совершенно не обращают внимания на него. Мимо них прошла и улыбнулась Джорджу темноволосая девушка, чьи щеки раскраснелись от ветра. Джордж обернулся к Владеку.

– Сегодня вечером я её поимею.

Владек уставился на девушку, приглядываясь к тому, как она смотрит на его друга.

– Сегодня вечером, – сказал Джордж, когда девушка проходила достаточно близко, чтобы услышать его слова. Она притворилась, что не расслышала, но прошла мимо чересчур быстро.

– Обернись, Владек, и посмотри, глядит ли она на меня.

Владек обернулся.

– Да, глядит, – удивился он.

– Она будет моей вечером, – заявил Джордж. – А как у тебя с Софьей?

– Пока никак, – сказал Владек. – Сегодня вечером.

– Самое время, не так ли? Когда мы прибудем в Нью-Йорк, ты больше её никогда не увидишь.

И действительно, на ужин Джордж пришёл с темноволосой девушкой. Не сказав ни слова, Владек и Софья встали из-за стола, и, обняв друг друга за талию, вышли на палубу и несколько раз прогулялись по ней. Владек искоса поглядывал на красивый профиль Софьи и решил, что это произойдёт теперь или никогда. Он завёл девушку в тёмный угол и начал целовать, а она открыла рот навстречу ему. Софья подалась чуть назад, пока её спина не нашла опору, и Владек следовал за ней. Она медленно положила его руки себе на грудь. Он осторожно сжал её грудь и удивился её мягкости. Она расстегнула несколько пуговиц на блузке и сунула его руку внутрь. Первое ощущение живой плоти было восхитительным.

– Боже, какая у тебя рука холодная! – заметила Софья.

Владек обрушился на неё, тяжело дыша. Во рту у него пересохло. Она слегка раздвинула ноги, и Владек неуклюже попытался проникнуть через несколько слоёв одежды. Из желания сделать ему приятное она несколько минут постояла неподвижно, но потом оттолкнула его.

– Не здесь, не на палубе, – сказала она. – Давай найдём лодку.

Первые три, что попались им, были заняты, но вот они нашли пустую и забрались под брезент. В тесной темноте Софья что-то сделала со своим платьем, – Владек не видел, что именно, – и нежно потянула его на себя. В один момент к Владеку вернулось прежнее радостное волнение, несмотря на то, что их ещё разделяла одежда. Софья оторвала свой рот от его губ и прошептала:

– Расстегни брюки.

Он почувствовал себя дураком, но торопливо расстегнул ширинку и воткнул пенис, тут же кончив, как только ощутил её липкую влажную промежность. Владек лежал, озадаченный внезапностью, с которой закончился акт.

– Ты что, первый раз занимался любовью с девушкой? – спросила Софья.

– Нет, конечно, нет, – соврал Владек.

– Ты любишь меня, Владек?

– Да, люблю. Как только устроюсь в Нью-Йорке, приеду в Чикаго и найду тебя.

– Это здорово, Владек, – сказала она, застёгивая платье. – Я тебя тоже люблю.

– Ты трахнул её? – был первый вопрос Джорджа, когда Владек вернулся.

– Да.

– Понравилось?

– Да, – неуверенно сказал Владек и заснул.

Утром их разбудил шум взволнованных пассажиров, – это был последний день их путешествия на борту «Чёрной стрелы». Многие поднялись на палубу ещё до рассвета в надежде первыми увидеть землю. Владек упаковал свои незатейливые пожитки в чемодан, надел единственный костюм и кепку и присоединился к Софье и Джорджу на палубе. Втроём они всматривались в туман, висевший над морем, и в молчании ждали, когда на горизонте появится Америка.

– Вон она! – закричал пассажир с палубы над ними, и все радостно зашумели, разглядев серую полоску Лонг-Айленда, надвигавшегося на них под первыми лучами весеннего солнца.

К «Чёрной стреле» подошли буксиры и провели корабль между Бруклином и Стэйтен-Айлендом в нью-йоркский порт. Они с трепетом смотрели на возвышающуюся над ними Статую Свободы, показывали пальцами на манхэттенские здания, высоко взметнувшиеся в небо.

Наконец они встали у причала на Эллис-Айленде неподалёку от кирпичных домов с башенками и шпилями. Первыми с корабля сошли пассажиры, занимавшие отдельные каюты. До того дня Владек и не знал об их существовании. У них, должно быть, были свои палубы и своя кают-компания. Их чемоданы несли носильщики, а на пирсе виднелись радостные лица встречающих их людей. Владек знал, что ему не приходится ждать чего-то подобного.

Когда привилегированные пассажиры сошли, капитан объявил остальным по громкой связи, что они останутся на корабле ещё на несколько часов. Раздался стон недовольства, а Софья села на палубу и расплакалась. Владек попытался успокоить её. Наконец появился чиновник, который принёс им кофе, и ещё один – с номерными бирками, которые они повесили себе на шею. Владеку досталась В-127, она напомнила ему о том периоде, когда у него в последний раз был номер. Зачем он приехал сюда? Не похожа ли Америка на русские лагеря?

Около полудня их, не имевших никакой надёжной информации, на баржах переправили с пирса на Эллис-Айленд. Здесь мужчин отделили от женщин и отправили по разным баракам. Владек поцеловал Софью и не хотел отпускать её. Чиновник развёл их в стороны.

– Двигайтесь, двигайтесь, – сказал он. – А то мы поженим вас обоих тут же.

Владек потерял Софью из виду, и теперь его с Джорджем подталкивали вперёд. Они провели ночь в старом сыром бараке, но не могли уснуть, а среди кроватей, где лежали растерянные иммигранты, бродили переводчики и дружелюбно предлагали свою помощь.

Утром их отправили на медосмотр. Первое испытание было самым трудным: Владеку приказали подняться на крутой лестничный марш. Доктор в синем халате велел, чтобы он сделал это дважды, и внимательно смотрел на его походку. Владек приложил все силы, чтобы хромота была как можно менее заметна, и доктор в итоге остался доволен. Владеку приказали снять кепку и расстегнуть воротник, чтобы можно было как следует осмотреть его лицо, глаза, руки и шею. У человека, который стоял сразу за Владеком, была заячья губа, и доктор тут же остановил его, поставил мелом крест на его плече и услал в дальний конец барака. После того как медосмотр был окончен, Владек снова присоединился к Джорджу, стоявшему в длинной очереди на вход в экзаменационную комнату, где каждому человеку уделялось не более пяти минут. Через три часа, когда в комнату вызвали Джорджа, Владек задумался над тем, на какие вопросы предложат ответить ему.

Когда Джордж вышел, то улыбнулся Владеку и сказал:

– Пустяки, ты легко справишься.

Владек почувствовал, что у него вспотели ладони.

Он прошёл за чиновником в небольшую, скупо обставленную комнату. В ней сидели два экзаменатора и что-то быстро писали на официальных бланках.

– Вы говорите по-английски? – спросил первый.

– Да, сэр, и вполне прилично, – ответил Владек, пожалев, что не тренировался в английском во время путешествия.

– Как вас зовут?

– Владек Коскевич, сэр.

– Вы знаете, что это такое? – спросил человек и протянул ему большую чёрную книгу.

– Да, сэр, это Библия.

– Вы верите в Бога?

– Да, сэр.

– Положите руку на Библию и клянитесь, что будете правдиво отвечать на вопросы.

– Я обещаю говорить правду, – сказал Владек, взяв Библию в левую руку и положив на неё правую.

– Какова ваша национальность?

– Я – поляк.

– Кто заплатил за ваш проезд сюда?

– Я заплатил из своих денег, которые заработал в польском консульстве в Константинополе.

Один из чиновников посмотрел в бумаги Владека, кивнул и спросил:

– У вас есть, где остановиться?

– Да, сэр. Я остановлюсь у мистера Питера Новака. Это дядя моего друга. Он живёт в Нью-Йорке.

– Хорошо. А где вы будете работать?

– Я буду работать в пекарне мистера Новака, сэр.

– Вы подвергались когда-нибудь аресту?

Владек сразу вспомнил Россию. Но это – не в счёт. А про Турцию он говорить не хотел.

– Нет, сэр, никогда.

– Вы – анархист?

– Нет, сэр, я ненавижу коммунистов, они убили мою сестру.

– Согласны ли вы подчиняться законам Соединённых Штатов Америки?

– Да, сэр.

– У вас есть деньги?

– Да, сэр.

– Я могу взглянуть на них?

– Да, сэр. – И Владек выложил на стол пачку банкнот и несколько монет.

– Благодарю вас, – сказал экзаменатор. – Можете взять деньги.

– Сколько будет двадцать один плюс двадцать четыре?

– Сорок пять, – ответил Владек без колебаний.

– Сколько ног у коровы?

– Четыре, – ответил он, задумавшись, не прячется ли тут какой-нибудь подвох.

– А у лошади?

– Четыре, – ответил Владек, не веря своим ушам.

– Что бы вы выбросили за борт, если бы оказались в океане на маленькой лодке, которую нужно облегчить: хлеб или деньги?

– Деньги, сэр, – сказал Владек.

– Хорошо. – Экзаменатор взял карточку с надписью «Допущен» и вручил её Владеку. – После того как вы поменяете свои деньги, покажите её иммиграционному чиновнику. Скажите ему ваше полное имя, и он вручит вам регистрационную карточку. Затем вам дадут сертификат на въезд. Если в течение пяти лет вы не совершите преступления, а в конце этого срока сдадите несложный устный и письменный экзамен, вам будет разрешено подавать заявление на полноправное гражданство США. Удачи, Владек.

– Благодарю вас, сэр.

У стойки обмена валюты Владек выложил деньги, накопленные им за восемнадцать месяцев в Турции, и пятидесятирублёвую банкноту. Ему выдали сорок семь долларов и двадцать центов, но вернули банкноту, сказав, что рубли не имеют никакой ценности.

Последняя остановка была у стойки иммиграционного чиновника, который сидел прямо под портретом президента Гардинга. Владек и Джордж подошли к нему.

– Полное имя? – спросил он Джорджа.

– Джордж Новак, – уверенно ответил Ежи.

Чиновник вписал его имя в карточку.

– А ваш адрес? – спросил он.

– Брум-стрит, 286, Нью-Йорк, штат Нью-Йорк.

Чиновник вручил карточку Джорджу.

– Это ваш иммиграционный сертификат за номером 21871 на имя Джорджа Новака. Добро пожаловать в Соединённые Штаты, Джордж Новак! Я – тоже поляк. Вам понравится здесь. Примите мои поздравления и пожелания удачи.

Джордж улыбнулся, обменялся с чиновником рукопожатием и встал по другую сторону стойки в ожидании приятеля. Чиновник уставился на Владека, и тот подал ему карточку с надписью «Допущен».

– Ваше полное имя? – спросил чиновник.

Владек задумался.

– Как вас зовут? – повторил чиновник уже немного громче, засомневавшись в том, что Владек знает английский язык.

Владек не мог выдавить из себя ни слова. Как он ненавидел сейчас своё крестьянское имя!

– В последний раз спрашиваю: как ваше имя?

Джордж с удивлением уставился на Владека. Равно как и другие, стоявшие в очереди к иммиграционному чиновнику. Владек не говорил ни слова. Тогда чиновник схватил его за руку, посмотрел внимательно на буквы, выгравированные на браслете, вписал их в карточку и протянул её Владеку.

– 21872, барон Авель Росновский. Добро пожаловать в Соединённые Штаты! Примите мои поздравления и пожелания удачи.

12

Уильям вернулся в школу Святого Павла в сентябре 1923 года, чтобы начать свой последний учебный год, и был избран президентом старшего класса ровно через тридцать пять лет после того, как эту же должность занял его отец. Его победа на выборах была не совсем обычной, ведь победил он не потому, что был лучшим спортсменом или самым известным учеником школы. Если бы выборы проводились на основании подобных критериев, верх, несомненно, одержал бы его лучший друг Мэттью Лестер. Но Уильям производил на других гораздо более сильное впечатление, и по этой причине Мэттью Лестер не мог его победить. А ещё ректор школы выдвинул Уильяма в качестве кандидата на получение стипендии имени Гамильтона по математике в Гарварде, и весь осенний семестр Уильям посвятил исключительно тому, чтобы завоевать её.

Когда в Рождество Уильям вернулся на Бикон-Хилл, то предполагал, что у него будет свободное время, чтобы поближе познакомиться с «Principia Mathematica». Однако этого не случилось, поскольку по прибытии он обнаружил, что его дожидаются многочисленные приглашения на вечеринки и балы. На большинство из них он ответил вежливым отказом, но одно отклонить никак не мог. Бабушки решили дать бал в Красном доме на Луисбург-сквер. Уильям задумался было над тем, в каком возрасте ему будет позволено защитить свой дом от вторжения этих двух женщин, но понял, что это время ещё не пришло. Близких друзей в Бостоне у него было немного, но это не помешало бабушкам составить огромный список приглашённых.

По сему торжественному случаю они подарили Уильяму его первый смокинг, сшитый по последней моде – двубортным. Юноша достаточно равнодушно принял подарок, но позднее расхаживал по спальне в новом наряде, часто останавливаясь для того, чтобы посмотреть на себя в зеркало. На следующий день он сделал междугородний звонок в Нью-Йорк и попросил Мэттью Лестера составить ему компанию на выходные. Сестра Мэттью тоже хотела приехать, но её мать не сочла это уместным.

Уильям встречал друга на вокзале.

– А не пора ли тебе задуматься над тем, чтобы трахнуть кого-нибудь? – спросил Мэттью, когда шофёр вёз их с вокзала на Бикон-Хилл. – Неужели в Бостоне не найдётся достаточно непритязательных девушек?

– Почему ты спрашиваешь? Ты что, уже переспал с девушкой, Мэттью?

– Да, ещё прошлой зимой в Нью-Йорке.

– А где был я?

– Наверное, штудировал Бертрана Рассела.

– Но ты никогда не говорил мне об этом.

– А и говорить было особенно не о чем. Да и потом, мне показалось, что ты больше увлечён делами банка моего отца, чем началом моей сексуальной жизни. Это случилось на корпоративной вечеринке, которую устроил отец по случаю дня рождения Вашингтона, – традиционное мероприятие для старых пердунов. И вообще, если рассматривать произошедшее в истинной перспективе, меня просто изнасиловала одна из секретарш директора, огромная дама по имени Синтия, с огромными трясущимися грудями…

– А тебе понравилось…

– Да, но я и на секунду не мог себе представить, что сделает Синтия. Она была так пьяна, что, кажется, так и не догадалась, кто был рядом с ней. Но надо же когда-то начинать, а она явно не возражала, и таким образом сын её шефа получил очередной жизненный урок.

Уильям представил себе строгую немолодую секретаршу Алана Ллойда.

– Не думаю, что у меня есть шансы на подобную инициативу секретарши председателя совета директоров моего банка, – усмехнулся он.

– Ты будешь удивлён, когда узнаешь, – голосом знатока сказал Мэттью, – что дамочки, плотно сжимающие ноги, оказываются именно теми, кому не терпится их раздвинуть. Я теперь принимаю почти все приглашения – официальные и неофициальные, – ведь в таких ситуациях дресс-код неважен.

Шофёр загнал машину в гараж, а мальчики по ступенькам вбежали в дом Уильяма.

– Я смотрю, с тех пор как я был здесь в последний раз, ты сменил обстановку, – отметил Мэттью, обводя взглядом модерновую мебель и нарядные обои на стенах. На своём месте осталось лишь кресло малиновой кожи.

– Надо было сделать комнаты немного наряднее, – объяснил Уильям. – А то жили как в каменном веке. Кроме того, слишком многое напоминало мне… Впрочем, идём, нет времени, чтобы обсуждать перемены в интерьере.

– Когда ожидается приезд гостей на вечеринку?

– На бал, Мэттью, бабушки настаивают, что это бал.

– А по-моему, настоящий бал – это нечто совсем другое.

– Мэттью, одна секретарша директора не даёт тебе права считаться мировым авторитетом в области секса.

– О, какая ревность… И это – мой лучший друг. – Мэттью притворно вздохнул.

Уильям засмеялся и посмотрел на часы.

– Первые гости прибудут через два часа. Есть время, чтобы принять душ и переодеться. Ты не забыл смокинг?

– Нет, но если что, я бы всегда мог надеть пижаму. Обычно я забываю что-то из этих двух, но никогда не забываю положить в чемодан либо одно, либо другое. Я даже мог бы положить начало новой моде, если бы прибыл на бал в пижаме.

– Не думаю, что такой шутке обрадовались бы мои бабушки.

Нанятая на этот день прислуга прибыла в шесть часов – общим числом двадцать три человека. Бабушки появились в семь – в длинных чёрных, отделанных кружевом платьях, шлейфы которых стелились по полу. Уильям и Мэттью присоединились к ним за несколько минут до восьми.

Уильям собрался было утащить соблазнительную красную вишенку с восхитительного торта, но услышал сзади голос бабушки Каин:

– Не трогай угощение, Уильям, это не для тебя.

– А для кого? – обернулся Уильям. Он подошёл к бабушке и поцеловал её в щёку.

– Не притворяйся, Уильям. Пусть в тебе и метр восемьдесят, но это не значит, что я не могу тебя отшлёпать.

Мэттью Лестер засмеялся.

– Бабушка, позволь представить тебе моего лучшего друга Мэттью Лестера.

Бабушка Каин придирчиво оглядела его в пенсне и только потом сказала:

– Здравствуйте, молодой человек.

– Знакомство с вами – большая честь для меня, миссис Каин. Мне кажется, вы были знакомы с моим дедушкой…

– Вашим дедушкой? Калебом Лонгвортом Лестером? Он однажды делал мне предложение, это было лет пятьдесят назад. Я отказала ему. Сказала, что он слишком много пьёт и это очень скоро сведёт его в могилу. Я оказалась права. Так что и вы не пейте – вы оба, – помните, что алкоголь отупляет мозги.

– Да у нас и возможности такой не будет из-за сухого закона, – невинно заметил Мэттью.

– Боюсь, что его скоро отменят, – сказала бабушка Каин и недовольно фыркнула.

Появились первые гости, многие из которых были совершенно неизвестны виновнику торжества, но он обрадовался, увидев Алана Ллойда.

– Хорошо выглядишь, мой мальчик, – сказал Ллойд.

– Вы тоже, Алан. Я рад вашему приходу, хотя и не ожидал вас увидеть.

– Чему же тут удивляться? Ведь приглашение поступило от твоих бабушек. Возможно, я набрался бы храбрости и отказал одной из них, но обеим…

– И вы, Алан! – засмеялся Уильям. – Могу я с вами переговорить наедине? – Он отвёл гостя в сторону. – Я намерен несколько изменить мои инвестиционные планы и начать покупать акции банка Лестера, как только они будут появляться на рынке. Хочу обеспечить себе пять процентов к тому времени, когда мне исполнится двадцать один.

– Это не так просто, – сказал Алан. – Акции Лестера не слишком часто всплывают на рынке, поскольку все они находятся в руках частных владельцев. Однако я посмотрю, что можно сделать. А для чего тебе всё это, Уильям? Что ты задумал?

– Ну, моя истинная цель в том, чтобы…

– Уильям, – к ним быстро приближалась бабушка Кэббот, – вот ты где, секретничаешь по углам с мистером Ллойдом, а я так и не видела, чтобы ты танцевал с какой-нибудь юной леди. Как ты думаешь, для чего мы организовали этот бал?

– Конечно-конечно, – сказал Алан Ллойд и поднялся со стула. – Посидите со мной, я вытолкну мальчика в свет, а мы отдохнём, глядя на то, как он танцует, и послушаем музыку.

– Музыку? Это не музыка, Алан. Это не что иное, как громкая какофония без малейшего намёка на мелодию.

– Дорогая бабушка, – сказал Уильям. – Песня называется «Да, у нас нет бананов», это самый последний хит.

– Стало быть, для меня настало время покинуть этот мир, – поморщилась бабушка Кэббот.

– Ни в коем случае, – галантно возразил ей Алан Ллойд.

Уильям пару раз потанцевал с девушками, лица которых показались ему слегка знакомыми, хотя их имён он не помнил. Поэтому он обрадовался, заметив Мэттью, сидевшего в углу, и воспользовался случаем, чтобы покинуть танцпол. Он не заметил девушку, сидевшую рядом с Мэттью, пока не подошёл к ним вплотную. Когда она подняла на него глаза, он почувствовал слабость в коленях.

– Ты знаком с Эбби Блаунт? – спросил Мэттью.

– Нет, – ответил Уильям, с трудом удерживаясь от желания затянуть галстук потуже.

– Это виновник торжества, мистер Уильям Лоуэлл Каин.

Юная леди скромно опустила глаза в пол, и он сел по другую сторону от неё. Мэттью заметил взгляд, брошенный Уильямом на Эбби, и оставил их вдвоём.

– Как же так – я прожил в Бостоне всю жизнь и ни разу не встречал вас? – удивился Уильям.

– Нет, однажды мы встречались. Вы тогда столкнули меня в пруд в нашем городском парке, нам обоим было по три года, а мне потом понадобилось четырнадцать лет, чтобы прийти в себя.

– Извините, – сказал Уильям после долгой паузы, во время которой он лихорадочно пытался найти более уместные слова.

– Какой у вас замечательный дом, Уильям.

Наступила новая натужная пауза.

– Спасибо, – слабым голосом пробормотал Уильям. Он искоса смотрел на Эбби, стараясь не показать, что изучает её. У неё была стройная – о, какая стройная! – фигура, большие карие глаза, длинные ресницы и красивое лицо, от которого Уильям не мог отвести глаз.

– Мэттью сказал мне, что вы собираетесь в Гарвард в следующем году, – начала она снова.

– Да, это так. Я хотел сказать, не хотите ли потанцевать?

– Да, благодарю вас, – ответила она.

Ноги, так легко носившие его несколько минут назад, теперь, кажется, перестали слушаться. Он едва держался и постоянно толкал её на других танцующих. Он извинялся, она улыбалась. Он прижимал её к себе чуть плотнее, чем было можно, и они продолжали танцевать.

– А мы знаем ту юную леди, которая последний час монопольно владеет Уильямом? – с подозрением спросила бабушка Кэббот.

Бабушка Каин надела пенсне и вгляделась в девушку, которая вместе с Уильямом вышла из гостиной в сад.

– Это Эбби Блаунт, – объявила бабушка Каин.

– Дочь адмирала Блаунта? – осведомилась бабушка Кэббот.

– Да.

Бабушка Кэббот одобрительно кивнула.

Уильям проводил Эбби Блаунт в дальний конец сада и остановился под огромным каштаном, который раньше служил ему только для лазанья.

– А вы всегда пытаетесь целовать девушку при первой встрече? – спросила Эбби.

– Честно говоря, я ещё ни разу не целовал девушку, – признался Уильям.

– Я очень польщена, – засмеялась Эбби.

Она подставила ему сначала свою розовую щёчку, потом алые пухлые губки, а потом настояла на том, чтобы они вернулись к гостям. Бабушки с облегчением отметили, что их отсутствие было недолгим.

Позднее юноши обсуждали, как прошёл вечер.

– Неплохая вечеринка, – сказал Мэттью. – Можно сказать, что я почти не жалею о том, что мне пришлось из-за неё приехать из Нью-Йорка в провинцию, хотя ты и украл у меня девушку.

– Как ты думаешь, она поможет мне расстаться с девственностью? – спросил Уильям, не обращая внимания на притворные обвинения Мэттью.

– Ну, у тебя есть три недели, чтобы выяснить это, но, боюсь, ты обнаружишь, что она ещё не рассталась со своей, – сказал Мэттью. – Опыт в этих делах позволяет мне поставить пять долларов на то, что она не поддастся чарам даже Уильяма Лоуэлла Каина.

Уильям тщательно распланировал свою стратегию. Одно дело – девственность, но совершенно другое – проиграть пять долларов Мэттью. После этого разговора он встречался с Эбби Блаунт почти каждый день, пользуясь возможностями, которые ему давало владение собственным домом и автомобилем. Он начал чувствовать вежливое, но настойчивое внимание родителей Эбби, которые всегда оказывались на некотором удалении от них, и не мог осуществить свой план до рассвета самого последнего дня каникул.

Исполненный решимости отыграть свои пять долларов, Уильям утром того дня послал Эбби дюжину роз, а вечером пригласил на обед в дорогой ресторан «У Джозефа». В конце концов ему удалось заманить её в гостиную своего дома.

– Где ты достал бутылку виски, ведь в стране сухой закон? – спросила Эбби.

– О, это не так уж сложно, – похвастался Уильям.

Правда состояла в том, что он спрятал в своей спальне одну из бутылок бурбона, которые остались после Генри Осборна, и теперь был счастлив, что не спустил её содержимое в канализацию, как собирался поначалу.

Уильям разлил напиток, который заставил его поперхнуться, а у Эбби в глазах появились слёзы.

Он сел рядом с ней и уверенно положил руку ей на плечо. Она придвинулась ближе.

– Эбби, мне кажется, ты ужасно красива, – прошептал он ей в ухо, прикрытое рыжими кудряшками.

Она серьёзно уставилась на него широко раскрытыми карими глазами.

– О, Уильям, мне кажется, что ты очень милый, – выдохнула она.

Её кукольное личико было неотразимым. Она позволила поцеловать себя. Ободрённый таким образом, Уильям осторожно опустил руку ей на грудь и оставил её там, как уличный регулировщик, останавливающий поток автомобилей. Она покраснела от негодования и толкнула его руку вниз, открывая путь уличному движению.

– Уильям, тебе не следует этого делать.

– А почему нет? – поинтересовался Уильям, безуспешно пытаясь обнять её снова.

– Потому что ты не знаешь, чем это кончается.

– Нет, я имею некоторое представление.

Но Эбби не дала ему возобновить наступление. Она оттолкнула его, резко встала и оправила платье.

– Полагаю, мне пора домой, Уильям.

– Но мы же только что приехали.

– Мама захочет узнать, чем я занималась.

– Ты всегда можешь сказать ей: ничем.

– А я думаю, что лучше оставить всё как есть.

– Но завтра я уезжаю.

– Что ж, ты можешь писать мне, Уильям.

В отличие от Рудольфа Валентино, Уильям знал, когда проигрывает. Он поднялся, поправил галстук, взял Эбби за руку и отвёз домой.

На следующий день – уже в школе – Мэттью Лестер принял предложенную ему купюру в пять долларов, притворно подняв брови.

– Одно только слово, – предупредил Уильям, – и я буду гонять тебя по всей школе Святого Павла бейсбольной битой!

– Мне в голову не приходят те слова, которые могли бы по-настоящему выразить моё глубокое сочувствие.

– Мэттью, я сказал: по всей школе.

Последние два семестра в школе Уильям стал обращать внимание на жену директора. Это была привлекательная женщина с несколько дряблым животом и бёдрами, но очень красивой грудью, а её волосы, собранные в пучок на макушке, хотя и были тронуты сединой, но весьма благородной. В одну из суббот, когда Уильям растянул запястье, играя в хоккей, миссис Реглан наложила на руку холодный компресс и перебинтовала её. Во время процедуры она стояла гораздо ближе к нему, чем требовалось, позволив Уильяму несколько раз задеть её грудь. Ему понравилось. Позднее по другому поводу, когда у него была температура, он несколько дней провёл в изоляторе, а она приносила ему еду, приготовленную собственными руками, и пока он ел, сидела на его кровати, своим телом касаясь его ног через тонкое одеяло. И это ему тоже понравилось.

Говорили, что она – вторая жена Ворчуна Реглана. Никто в школе не мог представить себе, как Ворчуну удалось заполучить хотя бы одну супругу. Время от времени миссис Реглан лёгкими вздохами и многозначительными умолчаниями давала понять, что скептически относится к собственной судьбе.

В обязанности Уильяма как старшего по школе входил ежедневный доклад Реглану в десять тридцать вечера, после того как он совершал обход общежития и убеждался в том, что во всех спальнях выключен свет. Затем он отправлялся в постель сам. Однажды в понедельник вечером Уильям постучал и с удивлением услышал, как голос миссис Реглан просит его войти. Она лежала на диване, одетая в просторный шёлковый халат, слегка напоминавший японский.

Уильям крепко ухватился за дверную ручку.

– Свет везде погашен, а входную дверь я запер, миссис Реглан. Доброй ночи.

Она спустила ноги на пол, на мгновение показав из-под расшитого шёлка белое бедро.

– Ты всегда так спешишь, Уильям? – Она подошла к столику. – Почему бы тебе не задержаться, чтобы выпить немного горячего шоколада? Я по глупости приготовила на двоих, совсем забыв, что мистера Реглана не будет до субботы.

Миссис Реглан явно подчеркнула слово «суббота». Она принесла дымящиеся чашки и внимательно посмотрела на Уильяма, пытаясь выяснить, понял ли он всю важность её замечания. Удовлетворившись, она подала Уильяму чашку, коснувшись своей рукой его руки. Он начал церемонно размешивать шоколад.

– Джеральд уехал на конференцию, – продолжала объяснять миссис Реглан. Он впервые услышал первое имя Ворчуна Реглана. – Запри-ка дверь, Уильям, и садись поудобнее.

Уильям запер дверь, но ему боязно было садиться рядом с миссис Реглан. Он решил, что кресло Реглана было бы меньшим злом, и пошёл к нему.

– Нет-нет, – сказала она и похлопала по сиденью стула рядом с собой.

Уильям проковылял к столу и сел рядом с ней, озадаченно уставившись на чашку, словно пытаясь найти в ней выход из положения. Не найдя его, он залпом выпил содержимое и обжёг себе язык. Ему немного полегчало, когда он увидел, как миссис Реглан встаёт. Она вновь наполнила его чашку, несмотря на его слабые протесты, а затем прошла в другой конец комнаты, завела патефон и опустила иглу на пластинку.

«Красота и простота решают всё», – услышал Уильям первые слова. Он всё ещё смотрел в пол, когда она вернулась.

– Ты же не позволишь даме танцевать одной, правда, Уильям?

Он поднял глаза. Миссис Реглан покачивалась в такт музыке. «Между нами возникнет любовь, несомненно», – пел Руди Уолли. Уильям встал и нехотя положил руку на талию миссис Реглан. Он держался от неё настолько далеко, что между ними с лёгкостью мог бы влезть Ворчун. После нескольких тактов она придвинулась к Уильяму, а он смотрел куда-то в сторону поверх её правого плеча, чтобы не показать, что он заметил, как её рука спустилась с его плеча к нему на талию. Когда пластинка кончилась, Уильяму показалось, что у него появился шанс спрятаться у чашки с горячим шоколадом, но она завела пластинку снова и вернулась в его объятия раньше, чем он смог шевельнуться.

– Миссис Реглан, мне кажется, я…

– Расслабься, Уильям.

Наконец он нашёл в себе силы посмотреть ей в глаза. Он попытался что-то сказать, но не смог вымолвить ни слова. Её рука теперь скользила по его спине, а её бедро нежно прикоснулось к его промежности. Он крепче обнял её за талию.

– Так лучше, – сказала она.

Они медленно кружили по комнате, крепко обнявшись, всё замедляя темп в такт музыке, и вот пластинка закончилась. Миссис Реглан выскользнула из его рук и погасила свет. Уильяму захотелось, чтобы она поскорее вернулась. Он стоял в темноте, не двигаясь, слыша только шуршание шёлка. Он мог видеть лишь её силуэт, с которого спадали одежды.

Потом она помогла Уильяму снять одежду и проводила к дивану. Он на ощупь потянулся к ней в темноте, и его робкие пальцы новичка обнаружили, что некоторые части её тела не такие, как ему представлялось. Он поспешно переместился на относительно знакомую территорию её груди. Тут его пальцы проявили решительность, а сам он испытал прилив ощущений, о существовании которых даже не подозревал. Ему захотелось громко застонать, но он остановил себя, испугавшись, что это будет звучать глупо. Её руки нежно шарили по его спине.

Уильям подвигался, размышляя о том, как бы ему войти в неё, не выказав полного отсутствия опыта. Это было не так просто, как ему казалось поначалу, и через секунду его охватило отчаяние. Тогда её пальцы опустились вниз, и она опытным движением направила его куда надо. С её помощью он без труда вошёл в неё и испытал немедленный оргазм.

– Извините, – смутился Уильям, не зная, что делать дальше. Он молча лежал на ней какое-то время, а потом она сказала:

– Завтра получится лучше.

Он услышал щёлканье иглы на пластинке.

Вторник, казалось, никогда не кончится, а миссис Реглан весь день стояла перед глазами Уильяма. В тот вечер она вздыхала. В среду она задыхалась. В четверг – стонала. В пятницу – кричала.

В субботу Ворчун Реглан вернулся с конференции, но к этому времени образование Уильяма было полным.

Во время пасхальных каникул, а точнее – в Светлое Христово Воскресение, Эбби Блаунт наконец поддалась чарам Уильяма. Это стоило Мэттью пяти долларов, а ей – девственности. После миссис Реглан она казалась несколько фригидной. Но это событие стало единственным достойным упоминания за все каникулы, поскольку Эбби вскоре уехала с родителями в Палм-Бич, и Уильям основную часть времени проводил, читая книги в доме, где его навещали только бабушки и Алан Ллойд.

До выпускных экзаменов было ещё несколько недель, Ворчун Реглан больше не ездил ни на какие конференции, так что Уильяму оставалось только готовиться.

Во время последнего семестра Уильям и Мэттью часами сидели в классе, не говоря друг другу ни слова до тех пор, пока Мэттью не сталкивался с математической задачей, которую никак не мог решить самостоятельно.

Начались, наконец, долгожданные экзамены; они продолжались всего одну неделю, правда, очень тяжёлую. По их завершении юноши были уверены в своих результатах, но по мере того, как шли дни, а результатов всё не объявляли, их уверенность стала слабеть. Почётная стипендия имени Гамильтона по математике в Гарварде присуждалась исключительно на основании победы в конкурсе и могла быть предоставлена любому школьнику Америки. Уильям не имел никакой возможности узнать, насколько сильны его соперники. Время шло, и, не получая никаких новостей, он стал предполагать худшее.

Когда пришла телеграмма, Уильям играл в бейсбол с другими учениками выпускного класса.

Уильям громким голосом возвестил всем, кто его слушал, что собирается впервые в жизни сделать «хоумран» [5], но, когда ему вручили телеграмму, он и думать забыл о бейсболе. Юноша уронил биту не землю и разорвал небольшой жёлтый конверт. Питчер нетерпеливо ёрзал на своём месте с мячом в руке, равно как и игроки в поле, поскольку читал Уильям медленно.

Мэттью подошёл к другу, пытаясь по выражению его лица узнать, хороша или плоха новость. Не меняясь в лице, Уильям передал телеграмму ему. Прочитав её, Мэттью высоко подпрыгнул от радости, уронил её на траву и побежал следом за Уильямом, который делал круг от базы к базе, совершая-таки свой «хоумран», не ударив по мячу. Увидев это, питчер поднял телеграмму, сам прочитал сообщение и с видимым удовольствием зашвырнул мяч на трибуны. Затем игроки стали передавать друг другу небольшой клочок бумаги.

Телеграмма была адресована мистеру Уильяму Лоуэллу Каину и гласила: «Поздравляем вас с победой в конкурсе на стипендию имени Гамильтона по математике в Гарварде. Подробности последуют позднее. Эббот Лоуренс Лоуэлл, президент».

Уильяму не удалось добежать до дома, поскольку на него навалились несколько игроков и подмяли под себя.

Мэттью с удовольствием наблюдал за радостью своего лучшего друга, но с печалью думал, что она могла означать скорое расставание. Уильям думал так же, но ничего не сказал. Им пришлось прождать ещё девять дней, чтобы узнать, что Мэттью тоже принят в Гарвард.

Пришла и ещё одна телеграмма, от Чарльза Лестера. В ней он поздравлял сына и приглашал юношей на чай в отеле «Плаза» в Нью-Йорке. Обе бабушки поздравили Уильяма, хотя бабушка Каин с некоторым раздражением говорила Алану Ллойду, что «мальчик сделал не меньше, чем от него ожидалось, но и не больше, чем его отец до него».

В назначенный день друзья гордо вышагивали по Пятой авеню. Многие девушки вскидывали глаза на красивую пару, но они от волнения этого не замечали. Юноши сняли свои соломенные канотье, когда вошли в главную дверь «Плазы» в три часа пятьдесят девять минут, и невозмутимо прошли по холлу в зал «Палм Корт», где их ждали члены семей: обе бабушки – Каин и Кэббот, рядом с ними ещё одна дама, которая, как догадался Уильям, была в семье Лестеров тем же, что и бабушка Каин – в его. За тем же столом сидели мистер Чарльз Лестер с супругой, их дочь Сьюзан (не сводившая глаз с Уильяма), а круг завершал Алан Ллойд, рядом с которым стояли два свободных стула – для Уильяма и Мэттью.

Повелительным движением брови бабушка Каин подозвала ближайшего официанта.

– Принесите свежезаваренного чая и ещё пирожных, пожалуйста.

Официант поспешил на кухню.

– Свежий чай и ещё пирожных на двадцать третий столик, – прокричал он.

– Несу, – ответил ему голос.

– Вот чай и пирожные, мадам, – сообщил официант, когда вернулся.

– Твой отец гордился бы тобой сегодня, Уильям! – сказал пожилой мужчина тому из юношей, что был повыше ростом.

Официант подумал: что же сделал молодой человек приятной наружности, чтобы заслужить такой комплимент?

Уильям и не заметил бы официанта, если бы не серебряный браслет у него на запястье, который запросто мог бы украсить витрину «Тиффани». Рука официанта была явно неуместна для подобного украшения, и это удивило Уильяма.

– Уильям, – сказала бабушка Каин, – двух пирожных вполне достаточно, ты не в последний раз ешь перед Гарвардом.

Он с любовью посмотрел на немолодую леди и совершенно забыл о браслете.

13

В тот вечер Авель долго лежал без сна в своей комнатушке в «Плазе» и думал об Уильяме, чей отец мог бы им гордиться. Впервые в жизни Авель понял, чего именно ему хотелось бы добиться: чтобы его в этом мире воспринимали на равных с такими Уильямами.

По прибытии в Нью-Йорк Авелю пришлось нелегко. Он занимал комнату, в которой стояли только две кровати, которые ему приходилось делить с Джорджем и двумя его братьями. В итоге Авель спал лишь тогда, когда одна из кроватей была не занята. Дядя Джорджа не смог обеспечить его работой, и за несколько недель поисков, во время которых почти все его сбережения были истрачены, Авель обошёл весь город – от Бруклина до Бронкса – и нашёл работу в мясной лавке, где ему платили девять долларов за рабочую неделю из шести с половиной дней. Кроме того, ему разрешили спать на чердаке. Лавка находилась в сердце польского квартала в Нижнем Ист-Сайде, и Авеля очень скоро стала злить изолированность его соотечественников, многие из которых даже не пытались выучить английский, от остального населения.

Авель ещё встречался по выходным с Джорджем и его девушками, которых тот постоянно менял, но большую часть своего свободного времени в течение недели он проводил в вечерней школе, где учился читать и писать по-английски. Он не стыдился своих скромных успехов, поскольку у него не было никакой возможности писать по-английски с того времени, когда ему было восемь лет, но за два года он научился бегло говорить на новом языке, причём практически без акцента. Теперь он был готов оставить лавку, но как это сделать и куда пойти? И вот однажды утром, разделывая баранью ногу, он услышал голос их самого крупного покупателя, менеджера по продуктам отеля «Плаза», который говорил хозяину лавки, что ему пришлось уволить младшего официанта за мелкое воровство.

– Ну и как я теперь найду ему замену за такой короткий срок? – жаловался менеджер.

Мясник не мог предложить ему никаких вариантов решения. А Авель мог. Он надел свой единственный костюм, прошёл сорок семь кварталов и получил работу.

Поселившись в «Плазе», он записался на вечерние курсы английского языка в Колумбийском университете и упорно работал каждый вечер, держа в одной руке раскрытый словарь, в другой – перо. По утрам, в перерыве между подачей завтраков и сервировкой обедов, он переписывал статьи из «Нью-Йорк Таймс», проверяя каждое незнакомое слово по словарю Вебстера, купленному в букинистическом магазине.

В течение следующих трёх лет Авель поднимался по служебной лестнице в «Плазе», пока не был назначен официантом в «Дубовом зале», где зарабатывал двадцать пять долларов в неделю, считая вместе с чаевыми. По его собственным словам, он ни в чём не нуждался.

Преподаватель Авеля в Колумбийском университете был так поражён его усердием и успехами, что посоветовал ему записаться на другие вечерние курсы, которые могли бы стать первой ступенькой для получения степени бакалавра. Теперь в свободное время Авель читал не учебники английского, а книги по экономике, и вместо «Нью-Йорк Таймс» – «Уолл-стрит Джорнел». Новый мир увлёк его целиком, и он потерял контакты со своими первыми польскими друзьями в Америке, за исключением Джорджа.

Обслуживая столики в «Дубовом зале», он всегда присматривался к знатным гостям – Бэйкерам, Уитни, Морганам и Фелпсам – и пытался понять, почему все богачи – такие разные. Томимый желанием обрести новое знание, он читал Менкена, Скотта Фитцджеральда, Синклера Льюиса и Теодора Драйзера. Он изучал «Нью-Йорк Таймс», пока другие официанты читали «Миррор», и «Уолл-стрит Джорнел», пока остальные дремали. Он не знал, куда приведут его эти новые знания, но никогда не ставил под сомнение слова барона о том, что ничто не может заменить хорошего образования.

В один из четвергов августа 1926 года – он хорошо помнил этот день, так как именно тогда умер Рудольф Валентине и многие дамы, посещавшие магазины на Пятой авеню, надели траур, – Авель, как обычно, обслуживал один из столиков в углу. Столики в углу всегда резервировались для магнатов бизнеса, которые принимали пищу в приватной обстановке, чтобы оградить себя от любопытных ушей. Авелю нравилось их обслуживать, поскольку было время роста деловой активности и он часто получал инсайдерскую информацию, подслушивая обрывки разговора. После трапезы – если устраивавший её был владельцем банка или крупной холдинговой компании, – Авель просматривал финансовую отчётность фирмы, хозяевами которой были приглашённые, и, если ему казалось, что обед прошёл исключительно хорошо, он вкладывал сто долларов в компанию, которой они владели, надеясь, что мероприятие было посвящено поглощению или слиянию компании поменьше с компанией побольше. Если устраивавший банкет бизнесмен заказывал сигары в конце обеда, Авель увеличивал свои инвестиции до двухсот долларов. Семь раз из десяти цена на акции, которые он выбрал с помощью этих наблюдений, увеличилась вдвое за шесть месяцев, а именно на такой срок Авель обычно покупал акции.

А в тот день обслуживание столика в углу началось необычно, потому что клиенты попросили сигары ещё до подачи блюд. Потом к ним присоединились новые гости, которые тоже заказали сигары. Авель посмотрел имя устроителя в книге заказов метрдотеля. Вулворт. Он совсем недавно видел это имя на финансовых страницах газет, но никак не мог вспомнить, в связи с чем. Среди других гостей был Чарльз Лестер, традиционный партнёр «Плазы» и, как Авель знал, крупный нью-йоркский банкир. Авель – насколько было возможно – прислушивался к разговору за столом, подавая заказанные блюда. Гости не выказывали абсолютно никакого интереса к внимательному официанту.

Авель не услышал никаких особенных подробностей, но понял, что этим утром заключена какая-то сделка, о которой будет объявлено ни о чём не догадывающейся публике позднее в тот же день. И тут он вспомнил. Он видел это имя в «Уолл-стрит Джорнел». Вулворт собирался открыть первые в Америке магазины, где все товары будут стоить пять и десять центов. Авель решил действовать. Пока гости наслаждались десертом, а большинство из них – по совету Авеля – выбрали клубничный чизкейк, он нашёл возможность выйти из зала на несколько секунд, чтобы позвонить своему брокеру на Уолл-стрит.

– Почём идут сегодня бумаги Вулворта?

На том конце провода возникла пауза.

– По два и одной восьмой. Они стали расти в последнее время, не знаю, почему, – ответил собеседник.

– Покупай на всю сумму, которая есть у меня на счёте, пока не услышишь заявление, которое компания сделает сегодня позднее.

– А что будет в этом заявлении? – спросил озадаченный брокер.

– Не могу сообщать такую информацию по телефону, – сказал Авель.

Брокер был крайне взволнован. Репутация Авеля убедила его не слишком сильно вникать в источники информации своего клиента.

Авель поспешил в «Дубовый зал» и успел как раз вовремя, чтобы подать гостям кофе. Они ещё немного посидели и, когда Авель вернулся, уже собирались уходить. Человек, принявший счёт, поблагодарил Авеля за прекрасное обслуживание и, обернувшись так, чтобы его могли слышать остальные, спросил:

– Хотите совет, кроме чаевых, молодой человек?

– Спасибо, хочу, – ответил Авель.

– Покупайте акции Вулворта.

Гости засмеялись. Авель тоже засмеялся, взял протянутые ему пять долларов и поблагодарил ещё раз. За следующие шесть месяцев он заработал на акциях Вулворта две тысячи четыреста двенадцать долларов прибыли.

Когда – через несколько дней после того, как ему исполнился двадцать один год, – Авелю предоставили полные права гражданина Соединённых Штатов, он решил, что это событие надо отпраздновать. Он пригласил Джорджа, его последнюю любовь Монику и девушку по имени Клара в кино на «Дон Жуана», где играл Джон Берримор, а затем в ресторан на обед. Джордж всё ещё работал на подхвате в пекарне своего дяди за восемь долларов в неделю, и хотя Авель по-прежнему считал его своим лучшим другом, он понимал, как ширится пропасть между нищим Джорджем и им самим: ведь на его счету в банке уже лежало более восьми тысяч долларов, и он заканчивал последний курс в Колумбийском университете, готовясь получить степень бакалавра по экономике. Авель знал, кем он будет, а Джордж давно перестал говорить всем, что станет мэром Нью-Йорка.

Все четверо прекрасно провели вечер, главным образом потому, что Авель точно знал, что представляет собой хороший ресторан. Его гость и гостьи весьма плотно отужинали, а когда принесли счёт, Джордж раскрыл рот от удивления: сумма превышала его месячный заработок. Авель заплатил, не проверяя счёт. Если тебе приходится платить по счёту, – научило его поведение богатых клиентов, – сделай вид, что тебе безразлична сумма. Если это не так, – не ходи больше в рестораны, но, что бы ни случилось, не говори ничего и не делай удивлённые глаза.

Когда около двух часов ночи компания рассталась, Джордж и Моника вернулись в Ист-Сайд, а Авель вдруг понял, что завоевал Клару. Он тайком провёл её через служебный вход в «Плазу» и поднял в свою комнату на грузовом лифте. Ей не понадобилось долгих ухаживаний, чтобы закончить вечер в постели, и Авель всё сделал быстро, помня о том, что ему надо как следует выспаться перед тем, как появиться в зале к завтраку. В половине третьего он погрузился в беспробудный сон, пока будильник не прозвонил ему в шесть часов утра. У него было достаточно времени, чтобы быстро трахнуть Клару и так же быстро одеться.

Клара сидела в кровати и угрюмо смотрела, как Авель завязывает галстук-бабочку. Он небрежно поцеловал её.

– Пожалуйста, выходи тем же путём, что и заходила, а то у меня будет куча неприятностей, – сказал Авель. – Когда мы увидимся снова?

– Никогда, – ответила Клара холодно.

– Почему? – спросил удивлённый Авель. – Что я сделал?

– Дело не в том, что ты сделал, а в том, чего не сделал. – Она встала и начала одеваться.

– И чего же я не сделал? – спросил удивлённый Авель. – Ты же хотела переспать со мной, не так ли?

Она обернулась и посмотрела ему в глаза.

– Мне так казалось, но теперь я понимаю, что в одном ты и Валентино одинаковы, – вы оба мертвы. Возможно, ты и главное приобретение «Плазы» в неудачный для неё год, но, поверь, в постели ты – ничтожество.

Она теперь полностью оделась и, взявшись за дверную ручку, спросила на прощание:

– Скажи мне, тебе удавалось затащить в постель больше одной девушки в год?

Ошарашенный Авель уставился на хлопнувшую дверь и остаток дня провёл в размышлении над словами Клары. Он не представлял себе, с кем бы мог обсудить данную проблему. Джордж только посмеялся бы над ним, а все работавшие в «Плазе» считали, что он сам всё знает. Он решил, что эта проблема – как и все те, что он встречал на жизненном пути, – должна быть решена приобретением новых знаний и опыта.

После обеда, когда его смена закончилась, он отправился в книжный магазин Скрибнера на Пятой авеню. Книги были прекрасными помощниками в экономике и лингвистике, но среди них не было такой, что могла бы хоть косвенно помочь ему в сексуальных проблемах. Книги по этикету были бесполезны, а «Природа морали» Колберта оказалась совершенно неуместной.

Авель вышел из магазина, ничего не купив, и провёл остаток дня в дешёвом бродвейском кинотеатре, не следя за фильмом, а только размышляя над тем, что сказала Клара.

Когда Авель вышел из кино, уже темнело, и по Бродвею дул прохладный ветер. Авеля до сих пор удивляло, что город вечером может быть таким же шумным и освещённым, как и днём. Он пошёл вверх по направлению к Пятьдесят девятой улице, надеясь, что свежий воздух прояснит ему мозги. На углу Пятьдесят второй улицы он остановился, чтобы купить вечернюю газету.

– Ищешь женщину? – раздался голос рядом с газетным прилавком.

Авель посмотрел на источник звука. Ей было около тридцати пяти. Плотного телосложения, на губах помада, пуговка на блузке расстёгнута. На ней была длинная чёрная юбка, чёрные чулки и чёрные туфли.

– Всего пять долларов, но вы не пожалеете ни об одном центе, – сказала она и двинула бедром так, что в разрезе юбки стал виден верх её чулок.

– Где? – спросил Авель.

– А у меня тут есть место через квартал.

Она махнула головой, показывая Авелю направление, и он впервые смог разглядеть её лицо в свете уличных фонарей. Её нельзя было назвать дурнушкой. Авель кивнул головой в знак согласия, она взяла его под руку, и они пошли.

– Если полиция нас остановит, – сказала она, – вы мой старый друг, а меня зовут Джойс.

Они прошли квартал и зашли в обшарпанный жилой дом. Авель пришёл в ужас от того, в какой замызганной комнате она жила: с единственной лампочкой без абажура под потолком, единственным стулом, раковиной для умывания и измятыми простынями на кровати, которой в этот день явно пользовались уже не раз.

– Ты здесь живёшь? – спросил он с сомнением.

– Боже мой, нет, конечно! Я пользуюсь этой комнатой только для работы.

– Почему ты этим занимаешься? – спросил Авель, уже засомневавшийся в желании осуществить свой план.

– Мне нужно кормить двоих детей, а мужа нет. Может, придумаешь причину поинтереснее, а? Ты хочешь меня или нет? Решай.

– Хочу, но не так, как ты думаешь, – сказал Авель.

– Только без этих дурацких штучек. – Она с опаской посмотрела на него. – Ты случаем не любитель романов маркиза де Сада?

– Конечно нет, – сказал Авель.

– Ты не будешь тушить сигареты об моё тело, нет?

– Нет-нет, ничего подобного, – с удивлением сказал Авель. – Я хочу, чтобы ты меня научила всему. Мне нужны уроки.

– Уроки? Ты шутишь… Ты что, считаешь, что у меня тут вечерняя школа траханья?

– Ну, что-то типа того. – Авель сел на угол кровати и рассказал ей о том, как Клара отреагировала на его поведение вчерашним вечером. – Мне кажется, что ты можешь помочь мне в этом.

Ночная бабочка внимательно оглядела Авеля, пытаясь не принимать его слова за первоапрельскую шутку.

– Конечно, – сказала она наконец, – но это будет стоить тебе пять долларов за тридцатиминутный урок.

– Я за занятие на степень бакалавра плачу меньше, – заметил Авель. – А сколько уроков понадобится?

– Зависит от того, насколько ты способен к учёбе. Согласен? – поинтересовалась она.

– Ну, тогда давай начнём прямо сейчас, – принял решение Авель, достав из кармана пять долларов.

Она сунула банкноту за резинку чулок – верный знак того, что она не собиралась их снимать.

– Раздевайся, дорогой, – сказала она. – В одежде многому не научишься.

Когда он разделся, она критически осмотрела его.

– Не совсем Дуглас Фербенкс, согласен? Но беспокоиться тут не о чем, ведь главное не в том, как ты выглядишь, – в темноте этого всё равно не видно, – главное в том, что ты умеешь.

Авель опустился на край кровати, а Джойс начала рассказывать ему о секретах обхождения с дамой. Она удивилась тому, что Авель и в самом деле не захотел её трахнуть на прощание, но ещё больше она удивилась тому, что в течение следующих двух недель он появлялся каждый день.

– А как я узнаю, что добился результата? – спросил Авель.

– Узнаешь, детка, – ответила Джойс. – Если ты заставишь кончить меня, у тебя получится и с египетской мумией.

Сначала она показала ему чувствительные места женского тела. Затем она научила его терпению в занятиях любовью, а также признакам, которые показывают, что всё делается правильно и приятно. И как использовать язык и губы для того, чтобы ласкать не только рот женщины.

Авель внимательно слушал всё, что она ему говорила, и тщательно следовал её наставлениям, хотя сначала – довольно бездушно. Несмотря на все уверения Джойс в том, что у него получается всё лучше, он никак не мог понять, говорит ли она правду. Лишь спустя три недели, истратив сто десять долларов, он вдруг с радостью ощутил, как она впервые ожила в его руках. Он лизал её соски, а она прижала его голову к себе. Он нежно погладил её между ног и обнаружил, что она промокла, – в первый раз. Он вошёл в неё, и она застонала. Авель никогда раньше не слышал такого, ему очень понравилось. Она вцепилась ногтями в его спину, приказывая не останавливаться. Стоны продолжались – то громкие, то нежные. Наконец она закричала, и руки, прижимавшие его так сильно, разжались.

– Ну вот, детка, ты и получил свой диплом, – сказала она, когда к ней вернулось дыхание.

При том, что сам Авель даже не кончил.

Он отметил получение своих дипломов тем, что заплатил бешеную цену за билеты в первом ряду на матч между Джином Танни и Джеком Демси в финале чемпионата мира по боксу среди тяжеловесов, куда он пригласил Джорджа, Монику и равнодушную Клару. Вечером после боя Кларе показалось, что она обязана лечь с Авелем в постель, поскольку он потратил на неё такие деньги. Утром она просила не оставлять её.

Авель больше никуда её не водил.

С получением диплома Колумбийского университета Авелю перестала нравиться работа в «Плазе», но он не мог представить себе, как обеспечить дальнейшее своё продвижение. Он работал среди самых богатых и успешных людей Америки, но не мог обратиться к кому-то из своих клиентов напрямую. Ведь такое могло стоить ему места, да и никто из клиентов не принял бы обращение официанта всерьёз.

Однажды в «Плазу» пришёл мистер Элсворт Стэтлер с супругой, чтобы пообедать в Эдвардианском зале, куда в качестве поощрения на неделю был переведён Авель. Ему показалось, что пробил его час. Он сделал всё, что только мог придумать, чтобы произвести впечатление на знаменитого владельца отелей, и обед прошёл блестяще. Уходя, Стэтлер тепло поблагодарил Авеля и дал ему десять долларов, но на этом их общение закончилось. Авель смотрел вслед Стэтлеру, пока тот выходил через вращающуюся дверь, и думал, что другого шанса у него не будет.

Сэмми, главный официант, похлопал его по плечу.

– И что дал тебе мистер Стэтлер?

– Ничего, – сказал Авель.

– И даже чаевых? – спросил Сэмми с сомнением в голосе.

– Ах да, конечно, – сказал Авель, – десять долларов. – Он протянул деньги Сэмми.

– Так-то лучше, – сказал Сэмми. – А то я уже начал подозревать тебя в двойной игре. Десять долларов – это много даже для Стэтлера. Ты, должно быть, произвёл на него впечатление.

– Боюсь, что нет.

– Что ты имеешь в виду? – спросил Сэмми.

– Это неважно, – сказал Авель и хотел уйти.

– Минутку, Авель, у меня тут записка для тебя. Джентльмен за столиком номер семнадцать, некий мистер Лерой, хочет поговорить с тобой.

– О чём?

– Откуда мне знать? Может, ему понравились твои голубые глаза.

Авель посмотрел на столик номер семнадцать, предназначенный исключительно для особо кротких или неизвестных посетителей, поскольку был расположен очень плохо: рядом с дверью на кухню. Обычно Авель избегал подходить к столикам в том конце зала.

– Кто это? – спросил Авель. – Чего он хочет?

– Не знаю, – сказал Сэмми и даже не повернул головы. – Не могу же я знакомиться с биографией каждого нашего клиента, как ты. Порекомендуй им блюда повкуснее, обеспечь себе хорошие чаевые и надейся, что они придут опять. Можешь считать такую философию примитивной, но меня она устраивает. Видимо, тебя не научили хорошему тону в Колумбийском университете. А теперь тащи свою задницу туда, Авель, и, если речь пойдёт о чаевых, не забудь сразу же отдать деньги мне.

Авель с улыбкой посмотрел на лысину Сэмми и пошёл в конец зала. За столиком сидели двое: мужчина в цветном клетчатом пиджаке, – Авелю такие не нравились, – и красивая молодая девушка с копной вьющихся светлых волос, которые сразу же привлекли внимание Авеля. Авель нацепил смиренную улыбку и поспорил сам с собой на доллар, что этот мужчина поднимет шум по поводу постоянно хлопающей двери в кухню и попытается сменить столик, чтобы произвести впечатление на свою обворожительную подружку. Никто не любил запахи кухни и постоянные проходы официантов туда-сюда, но столик нельзя было сменить, поскольку отель был полон постояльцами, а, кроме того, в ресторан на обед заглядывали многие ньюйоркцы, которые относились к приезжим как к захватчикам. Почему это Сэмми всегда отправляет к капризным клиентам именно его?

Авель осторожно приблизился к клетчатому пиджаку.

– Вы спрашивали меня, сэр?

– Конечно, спрашивал, – сказал тот с сильным южным акцентом. – Меня зовут Дэвис Лерой, а это моя дочь Мелани.

Глаза Авеля тут же перестали смотреть на Лероя и встретились с парой самых зелёных глаз, которые он когда-либо видел.

– Я наблюдаю за тобой последние пять дней, Авель, поскольку в тебе есть класс, настоящий класс, а я всегда ищу только таких. Элсворт Стэтлер оказался полным дураком, что не перехватил тебя сразу, как увидел.

Авель внимательнее присмотрелся к Лерою. Его лиловые щёки и двойной подбородок не оставили у Авеля сомнений в том, что этому мужчине явно ничего не сказали про сухой закон, а пустые тарелки объясняли, как у него появился такой надутый живот; однако ни имя, ни лицо ничего не говорили Авелю, – а ведь обычно он знал всё о клиентах, которые сидели во время обеда в Эдвардианском зале за его тридцатью семью столиками. В тот день в зале сидели двое неизвестных, и мистер Лерой был одним из них.

– Я не из тех мультимиллионеров, – продолжал южанин, – которые обязательно должны сидеть за угловыми столиками, когда они приходят в «Плазу».

Авель был задет. Клиент не должен разбираться в относительной привлекательности разных столиков.

– Но дела мои обстоят неплохо. В самом деле, Авель, мой лучший отель вполне может однажды достичь такого же уровня, как и этот.

– Уверен, что так оно и будет, сэр.

Лерой, Лерой, Лерой. Это имя ничего ему не говорило.

– А теперь позволь мне пояснить кое-что, сынок. Главному отелю моей сети нужен новый помощник управляющего, который отвечал бы за рестораны. Если тебе это интересно, заходи ко мне в номер после смены.

Он вручил Авелю дорогую визитную карточку с тиснением.

– Благодарю вас, сэр, – Авель посмотрел на карточку: Дэвис Лерой, Ричмондская сеть отелей, Даллас. Ниже был напечатан девиз: «Каждый день – новый отель в новом штате». Имя всё равно было неизвестно Авелю.

– С нетерпением буду ждать тебя, – улыбнулся общительный техасец в клетчатом пиджаке.

– Благодарю вас, сэр, – сказал Авель. Он улыбнулся Мелани, чьи глаза так и остались невозмутимо зелёными, и вернулся к Сэмми.

– Ты что-нибудь слышал о Ричмондской сети отелей, Сэмми?

– Да, конечно, мой брат когда-то работал младшим официантом в одном из них. В ней то ли восемь, то ли девять отелей по всему югу, а владеет ею какой-то придурочный техасец, но я не помню его имени. А тебе зачем?

– Да просто так, – сказал Авель.

– У тебя ничего не бывает просто так. А чего хотел этот, за столиком номер семнадцать? – поинтересовался Сэмми.

– Ворчал по поводу шума с кухни. Не могу сказать, что виню его.

– А что прикажете мне делать – посадить его на веранде? Что этот тип о себе думает? Что он, Джон Рокфеллер?

Авель предоставил Сэмми считать деньги и ворчать, а сам как можно быстрее убрал со своих столиков. Затем отправился к себе в комнату и стал проверять Ричмондскую сеть. Несколько звонков по телефону, и его любопытство было удовлетворено. Сеть оказалась частной компанией и включала одиннадцать отелей, самым впечатляющим из которых был один, класса «люкс», на триста сорок два номера. Находился он в Чикаго и назывался «Ричмонд Континентал». Авель решил, что ничего не потеряет, если зайдёт в гости к мистеру Лерою и Мелани. Он посмотрел, в каком номере остановился мистер Лерой. Номер 85 – лучший из тех, что не «люксы». Авель прибыл незадолго до четырёх и с огорчением обнаружил, что Мелани в номере отца не было.

– Рад, что ты заглянул ко мне, Авель. Садись.

Авель сел как гость – впервые за всё время его работы в «Плазе».

– Сколько тебе платят? – поинтересовался мистер Лерой.

Неожиданный вопрос застал Авеля врасплох.

– Я получаю двадцать пять долларов в неделю вместе с чаевыми.

– У меня начнёшь с тридцати пяти в неделю.

– А какой отель вы имели в виду? – спросил Авель.

– Если я разбираюсь в людях, Авель, ты сбежал со своего поста в три тридцать и тридцать минут потратил на то, чтобы выяснить, какой. Я прав?

Этот человек начинал нравиться Авелю.

– «Ричмонд Континентал» в Чикаго? – предположил он.

– Я был прав относительно тебя, – рассмеялся Лерой.

– А сколько человек занимают должности выше, чем помощник управляющего? – Мысль Авеля работала быстро.

– Только менеджер и я. Менеджер медлителен, мягок и скоро уйдёт на пенсию, а поскольку мне надо следить ещё за десятью отелями, то над тобой не будет много опеки, хотя должен признаться, этот отель в Чикаго – мой любимый: он первый на севере, и Мелани там учится.

Авель внимательно слушал.

– Показатели работы отеля съехали вниз в последнее время, – продолжил Лерой, – а последний помощник управляющего неожиданно уволился без объяснения причин. Поэтому мне нужен человек на его место, чтобы реализовать возможности этого отеля полностью. А теперь послушай, Авель: я внимательно наблюдал за тобой и знаю, что ты – тот самый человек. Тебе не кажется, что переезд в Чикаго будет тебе интересен?

– Сорок долларов в неделю и десять процентов от дополнительной прибыли, которую я обеспечу, – и я возьмусь за эту работу.

– Что? – переспросил ошарашенный Дэвис Лерой. – Никто из моих сотрудников не получает долю в прибыли. Другие потребуют повышения зарплаты, когда узнают.

– А я не собираюсь им говорить, если вы не скажете.

– Да, теперь я понимаю, что нашёл нужного человека, раз он торгуется лучше, чем янки, которому надо обеспечить приданым шесть дочерей. – Он хлопнул по ручке кресла. – Я согласен на твои условия, Авель.

– Должен ли я представить рекомендации?

– Рекомендации? Я знаю твою подноготную и всю твою жизнь с того дня, как ты приехал из Европы, и до получения степени по экономике в Колумбийском университете. Как ты думаешь, чем я был занят последние несколько дней? Я не могу рисковать, назначая человека на второй по значимости пост в моём лучшем отеле. Когда ты сможешь начать?

– Через месяц, считая с сегодняшнего дня.

– Хорошо. Буду ждать тебя с нетерпением, Авель.

Отъезд из Нью-Йорка и прощание с «Плазой» – его первым настоящим домом после замка под Слонимом – оказались эмоционально гораздо тяжелее, чем предполагал Авель. Расставание с Джорджем, Моникой, немногочисленными друзьями по университету было неожиданно трудным. Сэмми и официанты устроили ему прощальную вечеринку.

– Мы ещё услышим о тебе, Авель Росновский, – сказал Сэмми, и все с ним согласились.

«Ричмонд Континентал» разместился в прекрасном месте на Мичиган-авеню в сердце самого быстрорастущего города Америки. Это порадовало Авеля, слишком хорошо знавшего выражение Элсворта Стэтлера о том, что в гостиничном бизнесе есть три главных фактора успеха – местоположение, местоположение и местоположение. Авель вскоре обнаружил, что местоположение – это единственный благополучный элемент в работе отеля. Дэвис Лерой слишком мягко оценил его деятельность, когда сказал, что производственные показатели несколько снизились. Управляющий Дезмонд Пэйси был не медлителен и мягок, как сказал о нём Лерой, а просто ленив. Он не понравился Авелю ещё и тем, что выделил ему небольшую комнату в пристройке для персонала, а не в самом отеле. Даже поверхностное знакомство с бухгалтерией «Ричмонда» показало, что гостиница в среднем заселена менее чем на сорок процентов, а рестораны никогда не заполняются больше чем наполовину, не в последнюю очередь ещё и потому, что готовили там отвратительно. Персонал говорил на трёх или четырёх языках, среди которых не было хорошего английского. Не было также и намёка на приветливое отношение. Ясно, почему последний помощник управляющего сбежал отсюда в такой спешке. Поскольку чикагский «Ричмонд» был любимым отелем Дэвиса Лероя, Авель испугался за остальные. Их судьба будет незавидной, даже если его новый работодатель нашёл бездонный мешок с золотом в углу своего техасского ранчо.

Самую лучшую новость Авель получил в первые дни пребывания в Чикаго: он узнал, что Мелани Лерой была единственной дочерью в семье.

14

Уильям и Мэттью начали занятия на первом курсе Гарварда осенью 1924 года. Несмотря на возражения бабушек, Уильям не отказался от стипендии имени Гамильтона и за двести девяносто долларов побаловал себя «Астрой», последней моделью «Форда-Т» – своей первой настоящей любовью в жизни. Он выкрасил «Астру» в жёлтый цвет, что наполовину снизило её цену, но вдвое увеличило число его подружек. Калвин Кулидж наголову разбил своих соперников на выборах и вернулся в Белый дом, а объём торгов на Нью-Йоркской фондовой бирже достиг рекордного за пять лет уровня.

Оба молодых человека (бабушка Кэббот заявила, что их больше нельзя называть мальчиками) не могли дождаться начала занятий. После энергичных летних занятий теннисом и гольфом они были готовы приступить к более серьёзным делам. Уильям начал заниматься в тот же день, когда прибыл в их новую комнату в «Золотом береге» – существенно более удобную и просторную, чем та, что была у них в школе, – а Мэттью отправился в местный гребной клуб – разузнать, как там и что. Мэттью избрали капитаном команды первокурсников, и Уильям каждое воскресенье отправлялся во второй половине дня на берег реки Чарльз, чтобы поболеть за своего друга. Он внутренне завидовал успехам Мэттью, но внешне вёл себя высокомерно.

– Смысл жизни не может состоять в том, чтобы восемь людей-гигантов ворочали огромными палками в бурной реке, а один коротышка покрикивал на них.

– Скажи это в Йельском университете, – парировал Мэттью.

А Уильям тем временем быстро показал своим профессорам, что в математике он умеет не меньше, чем Мэттью в спорте, – всегда быть на километр-другой впереди всех. Он стал также президентом дискуссионного клуба первокурсников и убедил своего внучатого дядю – президента Лоуэлла – претворить в жизнь план, по которому выпускающиеся из Гарварда студенты пожизненно страховались на сумму в тысячу долларов, а бенефициаром становился университет. Уильям подсчитал, что это обойдётся каждому участнику в доллар в неделю, а участвовать в схеме будут сорок процентов выпускников, что даст Гарварду около трёх миллионов долларов ежегодного дохода, начиная с 1950 года. На президента предложение произвело огромное впечатление, и он полностью поддержал его, а спустя год предложил Уильяму войти в состав комитета по сбору пожертвований для университета. Уильям с гордостью согласился, не подозревая, что это назначение окажется пожизненным. Президент Лоуэлл уведомил бабушку Каин, что совершенно бесплатно получил в своё распоряжение мозги величайшего финансового гения нового поколения. Бабушка Каин раздражённо ответила двоюродному брату, что «у всего есть свои причины и что это научит Уильяма не пропускать то, что напечатано мелким шрифтом».

Почти сразу же с началом второго курса появилась необходимость выбрать – точнее, быть приглашённым в один из клубов выпускников, которые доминировали на общественном ландшафте богатых студентов Гарварда. Уильяма приняли в члены клуба «Порсельянцев» – самого старого, самого богатого, самого престижного и самого благородного студенческого сообщества. Он любил проводить время в помещении клуба на Массачусетс-авеню (расположившегося, как ни странно, прямо над дешёвым кафетерием «Хэйес и Бикфорд»), сидя в удобном кресле и решая задачу четырёх красок, или обсуждая возможные последствия процесса Лоеба-Леопольда [6], или лениво наблюдая за происходящим на улице через специально повешенное под углом зеркало. При этом ему нравилось слушать огромный новомодный радиоприёмник.

Во время рождественских каникул Мэттью уговорил Уильяма покататься на лыжах в Вермонте; юный Каин провёл там неделю, и ему постоянно не хватало дыхания, чтобы угнаться за своим тренированным другом, резво поднимавшимся в гору.

– Скажи, Мэттью, какой смысл в том, чтобы целый час подниматься в гору, чтобы за несколько секунд спуститься с неё с огромным риском для жизни и конечностей?

– А мне это нравится гораздо больше, чем теория графов, Уильям, – проворчал Мэттью. – Почему ты не хочешь признаться, что у тебя просто не получается ни подъём в гору, ни спуск?

Они очень много работали на втором курсе, чтобы держать марку, хотя каждый понимал это по-своему. В первые два месяца летних каникул они работали младшими помощниками управляющего банка Чарльза Лестера в Нью-Йорке, ведь отец Мэттью уже давно оставил любые попытки держать Уильяма подальше от своего детища. Когда наступили жаркие августовские деньки, они проводили время в основном в путешествиях по Новой Англии – либо на «Астре», либо под парусом на реке Чарльз, – стараясь как можно чаще менять своих спутниц. Они посещали любые домашние мероприятия, приглашения на которые могли раздобыть. Очень скоро они оказались в числе заметных фигур в университете, близко их знавшие называли одного Учёным, а другого – Спортсменом. Бостонское общество понимало, что девушке, которая выйдет замуж за Уильяма Каина или Мэттью Лестера, не придётся беспокоиться за своё будущее, но, как только на глаза бабушке Каин и бабушке Кэббот попадались движимые надеждой матери со своими миловидными дочерьми, – их тут же отправляли прочь.

18 апреля 1927 года Уильям отметил свой двадцать первый день рождения тем, что посетил последнее заседание совета опекунов его имущества. Алан Ллойд и Тони Симмонс подготовили все документы к подписанию.

– Итак, дорогой Уильям, – сказала Милли Престон таким тоном, будто с её плеч упала огромная тяжесть, – я уверена, что ты справишься с этими делами ничуть не хуже, чем мы.

– Надеюсь, миссис Престон. А когда мне понадобится потерять полмиллиона за пару недель, я буду знать, к кому обратиться.

Лицо Милли Престон стало ярко-красным, но она даже не пыталась возразить.

В фонде теперь было двадцать восемь миллионов долларов, и у Уильяма имелись определённые планы, как увеличить эту сумму, – он поставил перед собой задачу заработать свой первый самостоятельный миллион как раз к окончанию Гарварда. Это была небольшая сумма по сравнению с размерами фонда, но унаследованные капиталы значили для него гораздо меньше, чем баланс его собственного счёта у Лестера.

В то лето, дабы избежать новых атак хищниц в юбках, бабушки отправили Уильяма и Мэттью в путешествие по Европе, которое оказалось успешным для них обоих. Мэттью преодолевал все языковые барьеры и находил симпатичную девушку в каждой из европейских столиц. Он сказал Уильяму, что любовь – товар международный. Уильям нашёл повод представиться директорам большинства главных европейских банков. Как он потом сказал Мэттью, деньги – тоже товар международный. Молодые люди выехали из Лондона в Берлин, а оттуда в Рим, оставив за собой череду разбитых сердец и произведя должное впечатление на европейских банкиров. Когда к сентябрю они вернулись в Гарвард, оба были готовы засесть за учебники, чтобы окончить последний курс.

В холодную зиму 1927 года бабушка Каин умерла (ей было восемьдесят пять), и Уильям – впервые после смерти матери – заплакал.

– Не грусти, – сказал Мэттью после того, как его друг несколько дней пробыл в депрессии. – Она прожила долгую жизнь и дождалась возможности узнать, какую фамилию носит бог – Кэббот или Лоуэлл.

Уильяму не хватало мудрых советов, которые бабушка Каин давала ему в жизни. Он устроил ей такие похороны, которыми она могла бы гордиться. Хотя великая женщина приехала на кладбище в чёрном катафалке от «Паккарда», этот неподходящий транспорт был бы единственным объектом её критики той церемонии, которую устроил Уильям. Её смерть придала новый смысл его занятиям во время последнего курса. Он решил завоевать главную премию по математике и посвятить это достижение ей. Бабушка Кэббот умерла через шесть месяцев, – как сказал Уильям, просто потому, что ей больше не с кем было разговаривать.

В феврале 1928 года Уильяма посетил капитан Дискуссионного клуба. На следующий месяц были намечены большие дебаты на тему «Каково будущее Америки: капитализм или социализм». Естественно, Уильяма попросили представлять капитализм.

– А если я скажу вам, что склонен говорить только от имени обездоленных масс? – осведомился Уильям у удивлённого капитана, несколько ошарашенного мыслью о том, что наследник известной фамилии и процветающего банка может иметь подобные воззрения.

– Но, Уильям, мы исходили из предположения, что ваши предпочтения будут, э…

– Так оно и есть, и я принимаю ваше приглашение. Полагаю, что я свободен в выборе партнёра?

– Естественно.

– Хорошо. Тогда я выбираю Мэттью Лестера. Могу я узнать, кто будет нашим оппонентом?

– Вы узнаете об этом только за день до диспута, когда будут развешаны афиши.

Весь следующий месяц Мэттью и Уильям превращали свои завтраки в критические разборы правых и левых газет, а по вечерам рассуждали о смысле жизни и о стратегической линии, которой были намерены придерживаться в ходе мероприятия, уже названного в кампусе «Великим диспутом». Уильям решил, что первым начнёт Мэттью.

По мере того как приближался роковой день, стало известно, что в зале будут присутствовать и студенты, интересующиеся политикой, и профессора, и даже некоторые видные деятели Кембриджа [7] и Бостона. За день до начала диспута они увидели на афишах имена своих оппонентов.

– Лиланд Кросби и Тэдьюс Коэн. Оба имени звучат для тебя колоколом, не так ли, Уильям? Кросби – это, должно быть, один из филадельфийских Кросби.

– Конечно, это он. Его собственная тётка однажды назвала его «красным маньяком с Риттенхаус-сквер». Он – революционер, который может убедить кого угодно в кампусе. Я уже слышу, как он начнёт. – Уильям попытался спародировать скрипучий голос Кросби. – «Я из первых рук знаю о жадности и отсутствии социальной ответственности у богатого класса Америки». Каждый присутствующий слышал это раз пятьдесят, но всё равно он остаётся серьёзным противником.

– А Тэдьюс Коэн?

– Ничего о нём не слышал.

Вечером следующего дня, не признаваясь в страхе перед публикой даже себе, они шли, обдуваемые холодным ветром со снегом, мимо сверкающей колоннады недавно построенной библиотеки Виденера, а полы их пальто хлопали на ветру. Сын основателя библиотеки, как и отец Уильяма, утонул на «Титанике», а сама она расположилась в Бойлстон-холле.

– В такую погоду у нас, по крайней мере, одно преимущество: если проиграем, свидетелей будет немного.

Но, завернув за угол здания, они увидели плотный поток идущих фигур, поднимающихся по ступеням и входящих в здание. Когда они попали внутрь, их проводили на сцену и посадили на стулья. Уильям сидел неподвижно, но глаза его искали среди присутствующих знакомых людей. Вот в среднем ряду сидят президент университета Лоуэлл, профессор ботаники Ньюбери Сент-Джон, девушка – синий чулок, – он видел её в клубе социалистов на Брэттли-стрит. А справа от него сидела группа богемных молодых людей и девушек, – некоторые из мужчин даже не повязали галстуки, – они повернули головы и зааплодировали своим представителям, Кросби и Коэну, которые поднимались на сцену.

По внешнему виду Кросби выглядел более внушительно: высокий и худой до карикатурности, одетый так, что можно было подумать, что он одевался рассеянно, а можно – что очень внимательно. На нём был твидовый костюм и строгая рубашка, а свисающая изо рта трубка, казалось, никак не соприкасается с иными частями его тела, кроме нижней губы. Тэдьюс Коэн был ниже его ростом, носил очки без оправы и строгий костюм из чёрной шерсти, пожалуй, чересчур безупречный.

Пока на сцене делались последние приготовления, четверо диспутантов обменялись рукопожатиями. Колокол Мемориальной церкви, стоявшей в двух десятках метров от библиотеки, торжественно прозвонил семь раз.

– Господин Лиланд Кросби-младший, прошу вас, – объявил капитан.

Кросби начал своё выступление, и Уильям поздравил себя. Именно этого он и ждал: и этого визгливого тона, и этого избыточного, близкого к истерике подчёркивания тех или иных моментов. Кросби напоминал о примерах американских радикалов, о событиях на Хэймаркет-сквер, о финансовых фондах, о доходах «Стэндерд Ойл» и даже о золотом стандарте [8]. Уильяму показалось, что единственным результатом выступления соперника была его реклама самому себе, хотя он и сорвал ожидаемые аплодисменты собственной клаки, сидевшей справа от Уильяма. Когда Кросби сел, стало ясно, что новых сторонников он себе не завоевал, и, может быть, даже потерял нескольких старых. Равным образом сокрушительно он выглядел в сравнении с Уильямом и Мэттью – одинаково богатыми, обладающими одинаковым положением в обществе, но одинаково эгоистично отказывающимися принять на себя роль мучеников на пути развития социальной справедливости.

Мэттью – воплощение либеральной терпимости – выступал по делу и успокоил свою аудиторию. Уильям тепло похлопал своего друга по руке, когда тот под громкие аплодисменты вернулся на своё место, и произнёс:

– Я думаю, тут всё уже ясно!

Но Тэдьюс Коэн удивил практически всех. Его манеры были приятными и скромными, и говорил он с сочувствием. Его ссылки и цитаты – яркие и уместные – взывали к милосердию. Он не старался произвести избыточное впечатление на публику, но говорил так искренне, что любой здравомыслящий человек не мог с ним не согласиться. Он был готов признать некоторые излишества, допущенные людьми, от имени которых говорил, несовершенство их руководителей, но при этом создавалось впечатление, что социализм – несмотря на все недостатки – не имеет себе альтернативы, если ставить перед собой целью светлое будущее человечества.

Уильям немного растерялся. Острое логическое наступление на политические воззрения его оппонентов оказалось бы бесполезным после мягких и убедительных слов Коэна. Помимо этого, было бы невозможно превзойти его в роли защитника надежды и веры человека. Поэтому сначала Уильям сосредоточился на опровержении некоторых утверждений Кросби, а затем противопоставил аргументам Коэна свою собственную декларацию, в которой высказал мысль, что существующая в Америке система способна дать гораздо лучшие результаты на пути конкуренции – как интеллектуальной, так и экономической. Он подумал, что неплохо защитил свою позицию, но не более того, – и сел, уверенный в том, что Коэн серьёзно опередил его.

С опровержением от имени его соперников выступил Кросби. Он начал так свирепо, будто хотел разгромить не только Мэттью и Уильяма, но и Коэна. Кросби спросил у аудитории, могут ли присутствующие назвать по имени «врага народа», который сидит в этом зале. Он несколько долгих мгновений обшаривал глазами зал, а зрители ёрзали на местах в смущённом молчании. Даже его собственные сторонники прятали глаза, разглядывая кончики своих ботинок. Тогда Кросби подался вперёд и загремел:

– Он только что выступал перед вами. Его зовут Уильям Лоуэлл Каин. – Кросби показал пальцем на стул, на котором сидел Уильям, и, не поворачивая головы, продолжил грохочущим голосом: – Его банку принадлежат шахты, на которых рабочие умирают ради того, чтобы его владельцы заработали лишний миллион долларов в год в качестве дивидендов. Его банк поддерживает кровавые коррумпированные диктаторские режимы в Латинской Америке. Именно через его банк выплачиваются взятки американским конгрессменам, чтобы они принимали законы, разоряющие мелких фермеров. Его банк…

Он говорил так ещё несколько минут. Уильям сидел неподвижно как камень, лишь время от времени записывая что-то в свой жёлтый блокнот. Среди присутствующих раздавались крики «нет». Сторонники Кросби выкрикивали что-то в его поддержку. Находящиеся в зале преподаватели начинали нервничать.

Время, отведённое Кросби, заканчивалось. Он поднял руку и сказал:

– Джентльмены, полагаю, что ответ на призыв американского народа находится не далее чем в нескольких десятках метров отсюда. Я имею в виду Библиотеку Виденера, величайшую частную библиотеку мира. Туда – вместе в представителями самых образованных американцев – приходят студенты из бедных и иммигрантских семей, они умножают там знания и процветание всего мира. А почему она существует? А потому, что один богатый пижон отправился шестнадцать лет назад в плавание на шикарном пароходе под названием «Титаник». Дамы и господа, осмелюсь утверждать, что только тогда, когда народ Америки вручит каждому представителю правящего класса билет в собственную отдельную каюту на «Титанике» капитализма, огромные ресурсы нашего великого континента смогут стать свободными и послужить на благо свободы, равенства и прогресса.

Мэттью вслушивался в выступление Кросби, и его чувства перерастали в ликование от того, что явный промах соперника отдавал победу в их руки, хотя сначала он был растерян поведением противника, а затем пришёл в ярость при упоминании «Титаника». Ему и в голову не могло прийти, как Уильям ответит на такую провокацию.

Когда некоторое спокойствие было восстановлено, капитан вышел вперёд и произнёс:

– Мистер Уильям Лоуэлл Каин.

Уильям встал, подошёл к трибуне и оглядел собравшихся. По залу прокатился шумок нетерпения.

– С моей точки зрения, взгляды, изложенные мистером Кросби, не заслуживают ответа.

Он сел. Удивлённая аудитория несколько секунд молчала, а затем громко зааплодировала.

Ведущий вернулся к трибуне, и было видно, что он не знает, что делать. Из-за его спины раздался голос, который разрядил напряжённость.

– Позвольте мне попросить мистера Каина предоставить мне то время, что было отведено ему. – Эти слова произнёс Тэдьюс Коэн.

Уильям в знак согласия кивнул.

Коэн вышел к трибуне и обезоруживающе моргнул залу.

– Довольно долго дело обстояло так, – начал он, – что самым большим препятствием на пути развития демократического социализма в Соединённых Штатах был экстремизм некоторых его последователей. Самым сильным доказательством этого является сегодняшнее выступление моего коллеги. Готовность во имя прогресса физически уничтожить тех, кто не согласен с ним, была бы простительна, если бы высказывалась иммигрантом, чужестранцем, прошедшим через войны, более жестокие, чем пережили мы. Но в устах американца эти слова звучат отвратительно. Они не могут быть прощены. Говоря от своего имени, я приношу мистеру Каину искренние извинения.

На этот раз аплодисменты гремели, не смолкая. Почти вся аудитория поднялась на ноги и устроила овацию.

Уильям встал и подошёл к Коэну, чтобы пожать ему руку. Никто теперь не удивился, когда Уильям и Мэттью одержали победу с перевесом в сто пятьдесят голосов. Вечер закончился, и зрители вышли на тихие, засыпанные снегом дорожки, продолжая оживлённо беседовать.

Уильям настоял на том, чтобы Тэдьюс Коэн присоединился к ним с Мэттью в тот вечер. Вместе они отправились выпить чего-нибудь, прошли по Массачусетс-авеню, ничего не видя вокруг из-за крупных хлопьев снега, и подошли к большой чёрной двери прямо напротив Бойлстон-холла. Уильям открыл её своим ключом, и все трое вошли в вестибюль.

Тэдьюс Коэн сказал:

– Боюсь, мне тут не обрадуются.

Уильям окинул его взглядом.

– Чепуха, ты же со мной.

Мэттью внимательно посмотрел на друга, но понял, что Уильям уже принял решение.

Они поднялись по лестнице и вошли в большую комнату, обставленную удобно, но без лишнего шика, где уже находилось около полутора десятков молодых людей, расположившихся в креслах или стоявших группами по два-три человека. Как только Уильям появился в дверном проёме, отовсюду раздались поздравления.

– Ты был великолепен, Уильям. Именно так и надо обращаться с подобными людьми.

– Поздравляем победителя над красными.

Тэдьюс Коэн не спешил войти в комнату, спрятавшись за портьерой, но Уильям не забыл про него.

– Да, джентльмены, разрешите мне представить своего достойного соперника мистера Тэдьюса Коэна.

Коэн неуверенно вышел вперёд.

Все голоса смолкли. Кто-то отвернулся, словно желая посмотреть на ветви вязов за окном, поникшие под тяжестью падающего снега.

Вдруг раздался скрип половиц, – это один молодой человек вышел из комнаты через другую дверь. Затем ушёл ещё один. Постепенно вышли все. Они явно не сговаривались, а последний, перед тем как повернуться на каблуках, внимательно оглядел Уильяма.

Мэттью неодобрительно уставился на своего друга. Тэдьюс Коэн покраснел до кончиков волос и стоял, опустив голову. Уильям плотно сжал губы в точно такой же сдержанной холодной ярости, с которой он выслушивал высказывания Кросби про «Титаник».

Мэттью тронул друга за руку.

– Нам лучше уйти.

Они отправились в комнату Уильяма, где в тишине выпили по рюмке коньяку.

Когда Уильям утром проснулся, то нашёл под своей дверью конверт. Внутри было короткое письмо от председателя клуба «Порсельянцев», в котором высказывалась надежда, «что инцидент, случившийся вчера вечером, больше не повторится».

К обеду председатель получил два письма о выходе из членов клуба.

После многих месяцев упорного труда и Уильям, и Мэттью были почти готовы – ведь никто не может считать, что он готов полностью, – к своим выпускным экзаменам. В течение шести дней они отвечали на вопросы и заполняли бесчисленные бланки с ответами, а затем ждали результат. Они окончили Гарвард в июне 1928 года.

Неделей позднее было объявлено, что Уильям завоевал президентскую премию по математике. Как же он жалел, что его отец не дожил до церемонии её вручения! Мэттью заработал твёрдую «четвёрку», которая для него была огромным облегчением и ни у кого не вызвала удивления. Ни тот, ни другой не имели никакого желания продолжать образование, решив по возможности скорее окунуться в реальную жизнь.

За восемь дней до окончания Гарварда на личном счету Уильяма в Нью-Йорке лежало более миллиона долларов. Тогда-то он и обсудил с Мэттью детальнейший план установления контроля над банком Лестера через слияние его с банком «Каин и Кэббот».

Мэттью воспринял эту мысль с большим энтузиазмом и признался:

– Похоже, это для меня единственный способ не растерять то, что заработал мой старик, когда он передаст мне банк по наследству.

К выпускному вечеру в Гарвард приехал Алан Ллойд, которому шёл уже шестидесятый год. После вручения дипломов Уильям пригласил его на чашку чая.

– И чем же ты займёшься после Гарварда?

– Я собираюсь поступить на работу в банк Чарльза Лестера в Нью-Йорке, чтобы набраться побольше опыта, перед тем как приехать в «Каин и Кэббот».

– Но ты и так только что не жил в этом банке с тех пор, как тебе исполнилось двенадцать, Уильям! Почему бы тебе не присоединиться к нам прямо сейчас? Мы бы назначили тебя членом совета директоров.

Уильям ничего не сказал. Предложение Алана Ллойда застало его врасплох. При всех его устремлениях ему и в голову не приходило, что его могут пригласить на должность директора банка до того, как ему исполнится двадцать пять лет, – ведь именно в этом возрасте подобного назначения добился его отец.

Алан Ллойд терпеливо ждал ответа. Но его всё не было.

– Уильям, должен сказать, что раньше тебя ничто не могло повергнуть в немоту.

– Но я и вообразить себе не мог, что меня пригласят в члены совета до того, как мне исполнится двадцать пять – как моему отцу.

– Да, твой отец был избран в возрасте двадцати пяти лет. Но ведь нет причин запретить тебе войти в состав совета директоров, если другие директора не возражают, а я знаю, что они не возражают. В любом случае, есть и личные причины, которые заставляют меня желать видеть тебя в директорском кресле как можно быстрее. Когда я оставлю свою должность через пять лет, я хотел бы обеспечить избрание достойного председателя. Ты получишь более сильные позиции, чтобы повлиять на это решение, если отработаешь эти пять лет в «Каин и Кэббот», а не в качестве менеджера – пусть и высокопоставленного – в банке Лестера. Ну так как, мой мальчик, войдёшь в состав совета?

И вновь Уильям пожалел, что отец не дожил до этого дня.

– С радостью принимаю ваше приглашение, сэр! – сказал он.

Алан укоризненно посмотрел на Уильяма.

– Ты назвал меня «сэром» впервые с тех пор, как мы играли в гольф. Впредь прошу следить за собой внимательно.

Уильям улыбнулся.

– Хорошо, – сказал Алан Ллойд, – забудем об этом. Ты станешь вице-директором, отвечающим за инвестиции под непосредственным руководством Тони Симмонса.

– Могу я назначить себе помощника? – спросил Уильям.

Алан Ллойд вопросительно посмотрел на него.

– Это, конечно же, Мэттью Лестер, не так ли?

– Так.

– Нет. Я не хочу, чтобы он занимался в нашем банке тем, чем ты собирался заняться в его банке.

Уильям не сказал ни слова, но впредь всегда относился к словам Алана Ллойда очень внимательно.

Чарльз Лестер смеялся, когда Уильям слово в слово повторил ему этот диалог.

– Мне очень жаль, что ты не приедешь к нам, пусть даже и как шпион, – сказал он сочувственно. – Но я уверен, что однажды ты ещё окажешься здесь – в том или ином качестве.

КНИГА ТРЕТЬЯ

15

Когда в сентябре 1928 года Уильям начал работать в качестве вице-директора «Каин и Кэббот», он впервые в жизни ощутил, что занимается чем-то действительно стоящим. Он начал свою карьеру в небольшом кабинете, обшитом дубовыми панелями, который располагался рядом с кабинетом Тони Симмонса, финансового директора банка. Уильяму никто не сказал ни слова, но уже через неделю после приезда он знал, что Тони Симмонс надеется сменить Алана Ллойда на посту председателя.

Симмонс отвечал за все инвестиционные программы банка. Он сразу же делегировал Уильяму некоторые участки своей работы, в частности инвестиции в малый бизнес, фермерские хозяйства и другие сторонние виды предпринимательской деятельности, в которых банк принимал участие. В числе обязанностей Уильяма был и ежемесячный доклад о планируемых инвестициях перед пленарным заседанием совета директоров. Все четырнадцать членов совета собирались раз в месяц в просторной комнате с дубовыми панелями, на которых с обеих сторон висели портреты: один – отца Уильяма, второй – его деда. Уильям не знал своего деда, но всегда считал его гигантом, раз он сумел взять замуж бабушку Каин. На стенах оставалось ещё достаточно места и для его портрета.

В первые месяцы работы Уильям вёл себя в банке очень осмотрительно, и его коллеги в совете директоров скоро стали уважительно относиться к его рекомендациям и, за редкими исключениями, соглашаться с ними. Но советы, которые они не принимали, оказывались самыми лучшими из предлагавшихся Уильямом. В первом случае некий мистер Майер просил у банка заём на инвестиции в «говорящие картины», но совет директоров отказался увидеть будущее в этой затее. В другой раз к Уильяму пришёл некий мистер Пэйли и изложил весьма амбициозный план создать вещательную радиосеть «Юнайтед». Алан Ллойд, питавший к передаче электрических сигналов по радио примерно такие же чувства, как и к телепатической связи, отказался иметь с ними дело. Совет директоров поддержал Алана. Однако Уильям был уверен в своих оценках и поддержал и того и другого за счёт денег из своего фонда, хотя – как и его отец – никогда не сообщал им об этом. Со временем Луи Майер возглавил киностудию MGM, а Уильям Пэйли – CBS…

Более неприятной обязанностью была ежедневная работа Уильяма по рассмотрению неплатёжеспособности и банкротств клиентов, которые, заняв в банке крупные суммы денег, впоследствии не смогли расплатиться по долгам. Уильям был не слабым человеком (Генри Осборн знал это по собственному опыту), но необходимость настаивать на том, чтобы старые и уважаемые клиенты продавали свои бумаги и даже дома, заставляла Уильяма часто ворочаться по ночам в кровати. Он вскоре заметил, что такие клиенты могут быть отнесены к одной из двух категорий: к тем, кто считает банкротство частью повседневной деловой практики, и к тем, для кого неприятно само слово «банкротство», кто готов положить жизнь на то, чтобы попытаться выплатить одолженные суммы до последнего цента. Уильям считал вполне естественным жёсткий разговор с первыми, но был гораздо более податлив со вторыми. Тони Симмонс ворчал, но одобрял его.

Как-то, во время рассмотрения подобного случая, Уильям нарушил одно из золотых правил банка и оказался лично замешан в деле клиента. Звали её Кэтрин Брукс, а её муж взял в банке «Каин и Кэббот» более миллиона долларов, чтобы вложить их в недвижимость во Флориде, где в 1925 году бизнес на земельных участках переживал сильный подъём. Уильям никогда не поддержал бы этот заём, но он тогда ещё не работал в банке. Речь шла о Максе Бруксе, который слыл в Массачусетсе героем: ведь он был представителем нового неустрашимого племени воздухоплавателей и лётчиков, близким другом Чарльза Линдберга. Трагическая смерть Брукса, когда небольшой самолёт, который он пилотировал, врезался в дерево, не успев набрать высоту, всего в сотне метров от взлётной полосы, широко и подробно освещалась в прессе, а вся Америка восприняла её как национальную утрату.

От имени банка Уильям тут же вступил во владение поместьем Бруксов. Оно было заложено, и все сроки выплат по закладной уже прошли. Уильям погасил задолженность и попытался минимизировать потери банка продажей земли, за исключением двух акров, на которых стоял сам дом. И всё-таки потери банка всё ещё превышали триста тысяч долларов. Некоторые директора высказывали лёгкий скептицизм в связи с поспешной продажей земли, а Тони Симмонс не дал согласия на эту операцию. Уильям потребовал занести неодобрение Симмонсом сделки в протокол, а несколько месяцев спустя получил возможность указать на то, что, если бы они продолжали цепляться за землю, банк потерял бы практически весь миллион целиком. Эта демонстрация проницательности не сблизила его с Тони Симмонсом, хотя все остальные члены совета директоров отметили про себя неординарную прозорливость Уильяма.

Когда Уильям распродал всё, что банк держал в закладе от имени Макса Брукса, он обратил своё внимание на миссис Брукс, выступавшую законным поручителем по долгам покойного мужа. Уильям всегда старался обеспечить подобные гарантии по всем кредитам, которые выдавал банк, хотя предложение стать поручителем по чужим долгам не относилось к разряду тех, что он мог бы рекомендовать своим друзьям, каким бы надёжным ни казалось предприятие, – ведь его провал неизбежно причинил бы большие неприятности поручителю.

Уильям написал миссис Брукс официальное письмо, предлагая встретиться и переговорить о сложившемся положении. Он добросовестно изучил материалы дела и знал, что ей только двадцать два года, что она дочь Эндрю Хиггинсона, главы старой и знатной бостонской семьи, и что у неё есть собственные деньги, и немалые. Его не радовала необходимость потребовать у неё передачи этих денег банку, но и он, и Тони Симмонс с самого начала придерживались единой согласованной линии в таких ситуациях, поэтому он готовился к неприятной встрече.

Но один аспект Уильям не учёл, – это была сама Кэтрин Брукс. Позднее он всегда мог в деталях вспомнить события того утра. Он обменялся резкими словами с Тони Симмонсом, выступавшим против значительных инвестиций в медь и олово, и намеревался внести этот вопрос на рассмотрение в совет директоров. Потребность промышленности в этих двух металлах неуклонно росла, и Уильям был уверен, что вскоре во всём мире начнёт ощущаться их дефицит. Тони Симмонс не соглашался с ним, он настаивал, что им следует больше наличности вкладывать в акции. Поэтому, когда секретарь попросил миссис Брукс войти в комнату, голова Уильяма была забита темой последнего разговора.

Простой и непринуждённой улыбкой она изгнала из его головы дефицит и меди, и олова, и прочих промышленных ресурсов. Она не успела подойти к столу, а он уже стоял рядом с ней, усаживая её в кресло и пытаясь удостовериться в том, что видение не исчезнет как сон от более пристального взгляда. Уильям никогда не встречал женщины даже вполовину настолько очаровательной, как Кэтрин Брукс. Её длинные светлые волосы волнами ниспадали на плечи, а небольшие локоны завораживающе выбивались из-под шляпки и опускались на виски. Платье, убранное трауром, никак не мешало видеть красоту её фигуры. Её тонкая конституция позволяла предположить, что она относится к тому типу женщин, которые будут выглядеть прекрасно в любом возрасте. Её карие глаза были просто огромны. Он безошибочно разглядел в них интерес к нему и к тому, что он собирался сказать.

Уильям попытался начать беседу в своём обычном деловом тоне.

– Должен признаться вам, миссис Брукс, что я очень сожалею о смерти вашего мужа, и мне было очень неприятно просить вас прийти сегодня сюда.

В одном предложении он соврал два раза, хотя ещё пять минут назад эти слова могли бы быть правдой. Он ждал, пока она заговорит.

– Благодарю вас, мистер Каин. – Её голос был мягок, в нём слышалась нежность и глубина. – Я знаю о своих обязательствах перед вашим банком и заверяю вас, что сделаю всё возможное, чтобы они были выполнены.

Уильям ничего не ответил, надеясь, что она продолжит говорить. Однако она молчала, и он в общих чертах проинформировал её о том, как он распродал имущество Макса Брукса. Она слушала его, опустив глаза.

– Теперь же, миссис Брукс, вы – поручитель займа вашего мужа, и это вынуждает нас поднять вопрос о ваших собственных активах. – Он посмотрел в документы. – Как я вижу, у вас около восьмидесяти тысяч долларов в виде инвестиций, это ваши общие с мужем деньги, и семнадцать тысяч четыреста пятьдесят шесть долларов на вашем личном счету.

– Ваша информированность о моём финансовом положении достойна похвалы, мистер Каин. – Она подняла глаза. – Однако вам следует также включить сюда имение Бакхерст-парк, дом во Флориде, записанный на имя Макса, и мои собственные, довольно дорогие, ювелирные украшения. Если сложить всё это, то, по моим подсчётам, я стою ту самую требуемую сумму в триста тысяч долларов. Я уже приняла меры для того, чтобы возможно быстрее собрать её полностью.

В её голосе не звучало и лёгкой нотки тревоги. Восхищённый Уильям не отрывал от неё глаз.

– Миссис Брукс, у банка нет намерения отнять у вас последнее имущество. С вашего разрешения мы ограничились бы только продажей ваших акций и ценных бумаг. Всё остальное из перечисленного вами, включая и дом, могло бы, на наш взгляд, остаться в вашей собственности.

– Я ценю ваше великодушие, мистер Каин, – начала она неуверенно. – Но я не желаю оставаться в числе должников вашего банка, не желаю, чтобы на имени моего мужа лежало хотя бы пятнышко. – Её голос дрогнул, но она тут же взяла себя в руки. – В любом случае, я намерена продать дом во Флориде и как можно быстрее вернуться в дом моих родителей.

От слов о том, что она возвращается в Бостон, пульс Уильяма участился.

– В таком случае мы можем достичь соглашения относительно механизма продажи, – заметил он.

– Мы можем сделать это прямо сейчас, – заявила она решительно. – Вы должны получить всю сумму полностью.

Но Уильям уже настроился на ещё одну встречу.

– Давайте не будем принимать чересчур поспешных решений. Полагаю, будет разумным проконсультироваться с моими коллегами и обсудить этот вопрос ещё раз чуть позднее.

– Как хотите, – пожала она плечами. – В любом случае деньги меня не интересуют, но мне не хотелось бы причинять вам неудобства.

– Миссис Брукс, – мигнул Уильям, – должен признаться, что я приятно удивлён вашим великодушным отношением. Позвольте же, по крайней мере, пригласить вас на ланч.

Она улыбнулась впервые за всё время разговора, и на её правой щеке образовалась неожиданная ямочка. Уильям с восхищением уставился на эту ямочку и во время долгого застолья в «Ритце» из кожи лез вон, чтобы она появилась опять. Когда он вернулся, был уже четвёртый час.

– Долго же вы обедаете, Уильям, – съязвил Тони Симмонс.

– Да, дело Брукса оказалось более сложным, чем я ожидал.

– А мне оно – после знакомства с документами – показалось довольно очевидным, – сказал Симмонс. – Она ведь не возражала против наших предложений, нет? Я считаю, что мы в этом случае были довольно щедры.

– Да, она тоже так считает. Мне пришлось убеждать её не лишать себя последних денег во имя накопления наших резервов.

Тони Симмонс уставился на него.

– Вот как? Что-то непохоже на того Уильяма Каина, которого мы все так хорошо знаем и любим. Впрочем, у банка ещё не было более подходящего повода проявить великодушие.

Уильям поморщился. С самого первого дня он и Тони Симмонс всё сильнее расходились во мнениях относительно перспектив развития фондового рынка. С момента избрания Герберта Гувера в ноябре 1928 года индекс Доу-Джонса стабильно шёл вверх. Всего десять дней спустя на Нью-Йоркской фондовой бирже был зафиксирован рекордный объём сделок, когда через биржу за один день прошли шесть миллионов акций. Однако Уильям был убеждён, что тенденция к повышению, подогреваемая притоком больших денег из автомобильной промышленности, приведёт к инфляционному росту цен и они достигнут точки нестабильности. А Тони Симмонс был уверен в том, что бум на бирже будет продолжаться, поэтому, когда Уильям защищал на совете директоров осторожную политику, он неизменно выступал против. Зато деньгами своего фонда Уильям мог распоряжаться так, как ему подсказывала интуиция, и он начал вкладываться в землю, золото, движимое имущество и даже покупать тщательно подобранные картины импрессионистов, оставляя в ценных бумагах не более половины наличности.

Федеральный резервный банк Нью-Йорка выпустил постановление, по которому отказывался переучитывать процентные ставки банкам, выдававшим кредиты клиентам, занимавшимся исключительно биржевыми спекуляциями, и Уильям подумал, что в крышку спекулятивного гроба вогнан первый гвоздь. Он тут же проанализировал кредитную программу «Каин и Кэббот» и подсчитал, что банк отпустил на такие кредиты двадцать шесть миллионов долларов. Уильям решительно потребовал, чтобы Тони Симмонс отозвал эти суммы, поскольку был уверен, что с введением в действие постановления правительства цены на акции неизбежно упадут – рано или поздно. Они чуть было не подрались на заседании совета, и предложением Уильяма было отклонено двенадцатью голосами «против» при двух – «за».

21 марта 1929 года «Блэр и компания» объявила о своём вхождении в «Бэнк оф Америка», это было уже третье подряд банковское слияние, которое, казалось, открывает ещё более светлые перспективы, а 25 марта Тони Симмонс направил Уильяму письмо, где отмечал, что рынок поставил ещё один рекорд и что он продолжит наращивание инвестиций в акции. К тому времени Уильям реструктурировал свой капитал таким образом, чтобы в акциях осталось только двадцать пять процентов капитала, хотя этот шаг стоил ему двух миллионов долларов и удостоился неприятного замечания Алана Ллойда:

– Я очень надеюсь, что ты знаешь, что делаешь, Уильям.

– Алан, я вращаюсь на фондовом рынке с четырнадцати лет и давно научился ловить тренд.

Но рынок продолжал расти всё лето 1929 года, и даже Уильям прекратил продавать акции, хотя по-прежнему сомневался в точности оценок Тони Симмонса.

По мере приближения отставки Алана Ллойда Тони настолько явно выказывал своё желание заменить его на посту председателя, что к такому назначению стали относиться как к свершившемуся факту. Подобная перспектива беспокоила Уильяма: он считал, что Симмонс слишком ординарен по стилю своего мышления и оценок. Он был хорош во время бума, когда всё идёт хорошо, но эта же манера может стать опасной для банка, когда наступят более трудные времена, с более сильной конкуренцией. По мнению Уильяма, мудрый инвестор не обязательно должен идти рядом со стадом, пощёлкивая бичом и покрикивая, он должен идти вперёд – к тому месту, где стаду предстоит поворот. Уильям уже пришёл к заключению, что новые вложения в фондовый рынок стали очень рисковыми, а Тони Симмонс был убеждён в том, что Америка вступает в золотой век.

Другая проблема Уильяма заключалась в том, что Тони Симмонсу было только тридцать девять лет, а это значило, что Уильяму пришлось бы оставить надежду стать председателем совета директоров в «Каин и Кэббот» по крайней мере ещё на двадцать шесть лет. А это никак не укладывалось в рамки явления, именуемого в Гарварде «успешная карьера».

Тем временем образ Кэтрин Брукс не стёрся из памяти Уильяма. При каждом удобном случае он писал ей, рассказывая о продажах её акций и ценных бумаг. Это были официальные, отпечатанные на машинке письма, на которые он получал столь же официальные, написанные от руки. Она, должно быть, решила, что он самый добросовестный банкир в мире. Если бы она знала, что, когда за дело берётся Уильям, в его руках растёт любое досье, – то отнеслась бы к своим проблемам осторожнее, особенно в том, что касалось самого Уильяма. Ранней осенью она написала ему, что нашла фирму, готовую купить дом во Флориде. В ответном письме Уильям попросил разрешить ему обсудить от имени банка условия сделки, и она согласилась.

В начале сентября 1929 года он отправился во Флориду. Миссис Брукс встретила его на вокзале, и он был поражён, обнаружив, насколько наяву она прекраснее, чем в его воспоминаниях. Она стояла на платформе, а лёгкий ветерок заставлял её чёрное платье обтягивать фигуру. Такое зрелище заставило бы любого мужчину взглянуть на неё ещё раз. Любого, но не Уильяма, – он вообще не отводил от неё глаз.

Она всё ещё носила траур, а её обращение с ним было настолько сдержанным и учтивым, что поначалу Уильям даже отчаялся произвести на неё впечатление. Он как мог затягивал переговоры с фермером, который покупал Бакхерст-парк, и убедил Кэтрин Брукс взять треть вырученных денег, переведя в банк остальные две трети. Наконец все требуемые бумаги были подписаны, и он больше не мог подыскать причину, чтобы отложить возвращение в Бостон. Уильям пригласил её на обед в ресторан при гостинице, в которой он остановился, и решил, что откроет ей свои чувства. Но уже не в первый раз Кэтрин застала его врасплох. Он ещё не успел и слова сказать о своём деле, а она уже спрашивала его, крутя в руке бокал и пряча от него глаза, не хотел бы он остаться на несколько дней в Бакхерст-парке.

– Это будет небольшой отпуск для нас обоих. – Она покраснела, а Уильям молчал.

Наконец она собралась с силами и продолжила:

– Я знаю, это, возможно, звучит безумно, но вы должны понять, что я очень одинока. А необычность состоит в том, что неделя, проведённая здесь с вами, понравилась мне больше всех дней моей жизни. – Она опять покраснела. – О боже, вы теперь будете плохо обо мне думать.

Сердце Уильяма забилось.

– А знаете, Кэтрин, я хотел вам сказать, что последние девять месяцев были для меня самыми тяжёлыми.

– Так вы останетесь?

– Да, Кэтрин, останусь.

В тот вечер она поселила его в главной гостевой спальне в Бакхерст-парке. Позднее Уильям часто вспоминал эти несколько дней, они показались ему золотой порой в его жизни. Он катался с Кэтрин верхом, и она обгоняла его. Он плавал с ней, и она заплывала дальше. Он гулял с ней и всегда первым поворачивал назад. Поэтому в итоге он воспользовался покером и выиграл у неё три с половиной миллиона долларов.

– Примете чек? – спросила Кэтрин с достоинством.

– Вы забыли, миссис Брукс, я ведь знаю, сколько вы стоите, но могу предложить вам сделку. Мы будем играть до тех пор, пока вы не отыграетесь.

– Но на это может уйти несколько лет, – возразила Кэтрин.

– А я подожду!

Он неожиданно начал рассказывать ей о, казалось бы, давно забытом прошлом, о вещах, которые ни с кем не обсуждал, даже с Мэттью, – о том, как он уважал своего отца, как любил мать, как слепо ненавидел Генри Осборна, о своих амбициях в «Каин и Кэббот». А она в свою очередь рассказывала ему о детстве в Бостоне, о том, как училась в школе в Виргинии, о том, как рано выскочила замуж за Макса Брукса.

Когда пять дней спустя она прощалась с ним на вокзале, он впервые поцеловал её.

– Кэтрин, я хочу сказать тебе нечто очень дерзкое. Я надеюсь, что когда-нибудь твои чувства ко мне станут сильнее твоих чувств к Максу.

– Я начинаю думать, что так оно и есть, – сказала она тихо.

Уильям внимательно посмотрел на неё.

– И больше не исчезай из моей жизни на девять месяцев.

– А я и не могу, – ведь ты же продал мой дом.

Возвращаясь в Бостон, он чувствовал себя спокойным и счастливым. Подобное случалось с ним, только пока был жив отец. Уильям набросал проект отчёта о продаже Бакхерст-парка, но сердцем он постоянно возвращался к Кэтрин и воспоминаниям об ушедших пяти днях. Поезд въезжал на платформу Южного вокзала, а он писал короткое письмо своим чётким почерком:

Кэтрин, я уже скучаю по тебе. А ведь прошло всего несколько часов. Пожалуйста, напиши мне и дай знать, когда ты приедешь в Бостон. А я вернусь к банковским делам и проверю, могу ли я забыть тебя на достаточно длительные периоды (скажем, минут на десять).

Люблю!

Уильям.

Он опустил конверт в почтовый ящик на Чарльз-стрит, и тут от крика уличного мальчишки-газетчика все мысли о Кэтрин вылетели у него из головы.

– Крах на Уолл-стрит!

Уильям схватил газету и пробежал глазами первую полосу. Рынок рухнул за одну ночь. Некоторые финансисты высказывали мнение, что это только очередная коррекция, но Уильям увидел в этом событии начало лавины, сход которой он предсказывал последние несколько месяцев. Он поспешил в банк и прошёл прямо в кабинет председателя.

– Я уверен, что в конце концов рынок стабилизируется, – пытался успокоить его Алан Ллойд.

– Никогда, – сказал Уильям. – Рынок перегрет. Перегрет мелкими инвесторами, которые думают, что пришли за быстрыми деньгами, но теперь придётся спасать собственные жизни. Разве вы не видите, что пузырь сейчас лопнет? Я буду продавать всё. К концу года у рынка отвалится дно, а ведь я вас предупреждал ещё в феврале, Алан.

– Я всё ещё не согласен с тобой, Уильям, но созову пленарное заседание на завтра, и там мы сможем обсудить твоё предложение более детально.

– Благодарю вас, – сказал Уильям.

Он вернулся в свой кабинет и снял трубку внутреннего телефона.

– Алан, забыл сказать. Я встретил девушку, которая будет моей женой.

– Она уже знает? – спросил Алан.

– Нет, – ответил Уильям.

– Понимаю. Стало быть, твой брак ничем не будет отличаться от твоей банковской политики, Уильям. Все причастные узнают всё только тогда, когда ты принимаешь окончательное решение.

Уильям засмеялся, снял трубку другого телефона и немедленно выставил на торги все свои основные пакеты акций, переводя поступления в наличность. В кабинет вошёл Тони Симмонс, остановился в дверном проёме и задумался: не сошёл ли Уильям с ума окончательно.

– Если вы и дальше будете сбрасывать акции при нынешнем состоянии рынка, то завтра останетесь без последней рубашки.

– Я потеряю гораздо больше, если продолжу держаться за них, – ответил Уильям.

В течение следующей недели ему предстояло потерять более миллиона долларов, и такая ошибка могла бы поколебать менее уверенного человека.

На заседании совета директоров на следующий день его предложение ликвидировать вложения банка в акции не прошло: восемью голосами «против» при шести «за». Тони Симмонс убедил совет в том, что нужно ещё какое-то время удерживать акции, – иная линия будет безответственной. Единственный небольшой успех Уильяма выразился в том, что ему удалось убедить остальных директоров по крайней мере прекратить покупку новых акций.

В тот день рынок несколько подрос, и это дало Уильяму возможность распродать дополнительное количество своих акций. К концу недели индекс постоянно рос уже четыре дня подряд, и Уильям задумался: а не погорячился ли он? Но весь его прошлый опыт и инстинкты подсказывали ему, что он принял правильное решение. Алан Ллойд ничего не говорил, – Уильям терял собственные деньги, а ему хотелось по-тихому уйти в отставку.

22 октября рынок опять понёс тяжёлые потери, и Уильям вновь умолял Алана Ллойда уйти с него, пока оставались хоть какие-то шансы. На этот раз Алан Ллойд прислушался и позволил Уильяму выставить на торги некоторые из основных пакетов банка. На следующий день рынок снова рухнул под тяжестью объёмов продаж, и уже не имело значения, от каких именно акций хотел избавиться банк, – на рынке всё равно не было покупателей. Сброс акций приобрёл массовый характер, теперь каждый мелкий инвестор в Америке выставлял их на продажу в попытке выбраться из-под завала. Паника была так велика, что тиккер-ленты [9] не поспевали за совершаемыми сделками. И только когда на следующий день биржа открылась после ночи работы её сотрудников, трейдеры узнали, как много они потеряли за вчерашний день на самом деле.

Алан Ллойд имел телефонный разговор с Дж. П. Морганом, и они пришли к соглашению, что «Каин и Кэббот» войдёт в группу банков, которые попытаются компенсировать общенациональный обвал основных акционерных компаний. Уильям не выступил ни за, ни против такой политики, считая, что если и действовать коллективно, то «Каин и Кэббот» должен стать её ответственным участником. А уж если бы такая система заработала, то всем банкирам стало бы легче. На следующий день вице-президент Нью-Йоркской фондовой биржи и представитель группы Моргана Ричард Уитни вышел на биржевую площадку и закупил «голубых фишек» на тридцать миллионов долларов. Рынок начал приходить в себя. В тот день были осуществлены сделки с двенадцатью миллионами восемьюстами девяносто четырьмя тысячами шестьюстами пятьюдесятью акциями, и в следующие два дня положение оставалось стабильным. Все, начиная от президента Гувера и кончая мальчиками на побегушках в брокерских конторах, считали, что худшее уже позади.

Уильям распродал почти все акции, которые были в его личном владении, и, соответственно, понёс значительно меньшие потери, чем банк, который за четыре дня потерял более трёх миллионов долларов. Теперь даже Тони Симмонс научился прислушиваться к предложениям Уильяма. А 29 октября – этот день позднее назовут чёрным вторником, – рынок упал снова. Было продано шестнадцать миллионов шестьсот десять тысяч тридцать акций. Банки по всей стране знали, что они разорены и что от этого никуда не деться. Если все их клиенты потребуют выдать им наличность, а они, в свою очередь, отзовут выданные кредиты, – банковская система рухнет прямо у них на глазах.

9 ноября совет директоров открылся минутой молчания в память о Джоне Риордане, президенте местного благотворительного фонда и члене совета директоров «Каин и Кэббот», – он застрелился у себя дома. Это было уже одиннадцатое самоубийство в бостонских банковских кругах за последние две недели, покойный был близким другом Алана Ллойда. Председатель объявил далее, что собственные потери банка составили около четырёх миллионов долларов, группа Моргана не смогла объединить банки, и теперь предполагалось, что каждый банк должен действовать так, как диктуют его собственные интересы. Почти все мелкие вкладчики банка разорились, а у большинства крупных – неразрешимые проблемы с наличностью. Вокруг банков Нью-Йорка собираются разъярённые толпы, и в помощь старикам-охранникам приходится направлять агентов Пинкертона. По словам Алана, ещё одна такая неделя – и от всех останется мокрое место. Он подал прошение об отставке, но присутствующие и слушать его не захотели. Его положение ничем не отличалось от положения управляющего любым крупным банком в Америке. Тони Симмонс тоже подал в отставку, но и его отставку коллеги рассматривать отказались. Тони уже не светило место Алана Ллойда, и Уильям великодушно промолчал. В качестве компромиссного было принято предложение отправить Тони Симмонса в Лондон и передать ему в управление заморские инвестиции. «Там он не сможет мне навредить», – подумал Уильям, который вдруг обнаружил, что оказался в должности финансового директора, отвечающего за инвестиции банка. Он тут же пригласил себе в заместители Мэттью Лестера. На этот раз Алан Ллойд и бровью не повёл.

Мэттью согласился присоединиться к Уильяму в начале нового года, как только отец сможет отпустить его: у них – как и у всех – были свои проблемы. Поэтому Уильям до прибытия Мэттью управлял департаментом в одиночку. Зима 1929 года оказалась тяжёлой для Уильяма, ему пришлось быть свидетелем того, как разорялись компании – большие и маленькие, – возглавляемые людьми, которых он знал всю жизнь.

На Рождество Уильям провёл с Кэтрин замечательную неделю во Флориде, где помог ей собрать её пожитки для переезда в Бостон.

– Здесь всё то, что «Каин и Кэббот» позволил мне оставить у себя, – дразнила она его.

Подарки Уильяма на Рождество заполнили целую коробку, и ей стало неловко от его щедрости.

– Что же может предложить взамен бедная вдова? – смеялась она.

Он вернулся в Бостон в приподнятом настроении, весь в надеждах на то, что Рождество с Кэтрин возвестит начало хорошего года. Он сел за стол в старом кабинете Тони Симмонса, чтобы прочитать утреннюю почту, уже зная, что ему придётся вести два-три совещания по вопросам банкротства, которые намечены на эту неделю. Он спросил секретаря, кто записан на приём первым.

– Боюсь, что это ещё одно банкротство.

– Да, я помню дело, – сказал Уильям, хотя имя ему ничего не говорило. – Я познакомился с досье вчера вечером. На какое время назначена встреча?

– На десять, но джентльмен уже ждёт в коридоре.

– Хорошо. Будьте добры, пригласите его сюда. Давайте будем заканчивать с этим делом.

Уильям открыл досье, чтобы напомнить себе основные моменты. Имя первоначального клиента, Дэвиса Лероя, было вычеркнуто, а поверх него было вписано имя сегодняшнего посетителя – мистер Авель Росновский.

Уильям хорошо запомнил последние переговоры с мистером Росновским и уже сожалел о том, что ввязался в них.

16

Авелю понадобилось три месяца, чтобы оценить истинный масштаб проблем, стоявших перед «Ричмонд Континентал», и выяснить, почему отель обходится так дорого. Он делал вид, что смотрит за всем вполглаза, чтобы остальные не догадывались, а на самом деле двенадцать недель внимательнейшим образом наблюдал за происходящим и пришёл к простому заключению: все доходы отеля разворовывались. Прислуга «Ричмонда» состояла между собой в сговоре, причём в таких масштабах, которых даже Авель не встречал в своей жизни. Впрочем, эта система не приняла во внимание нового заместителя управляющего, которому в прошлом приходилось воровать у русских хлеб, чтобы остаться в живых. Главной проблемой Авеля была необходимость действовать втайне от всех: никто ни о чём не должен был догадываться, пока он не заглянул в каждый уголок.

Ему не понадобилось много времени, чтобы понять: в каждом подразделении была своя система воровства. Обман начинался уже на входе, где администраторы регистрировали только восемь из десяти приезжающих, прикарманивая деньги, которые им платили оставшиеся двое. Процедура, которой они пользовались, была довольно простой, и если бы кто-то попробовал применить её в нью-йоркской «Плазе», то был бы раскрыт через несколько минут и тут же уволен. Главный дежурный администратор выбирал из числа гостей пару постарше, которая приехала из другого штата и только на одну ночь, аккуратно убеждался, что в городе у них нет деловых контактов, и просто «забывал» внести их имена в книгу регистраций. Если на следующее утро посетители расплачивались наличными, то деньги прикарманивались, а им «забывали» дать расписаться в книге, и получалось так, что никакого упоминания об их пребывании в гостинице не оставалось.

В ресторане система была тоньше. Конечно, любые посетители, желавшие пообедать или поужинать, расплачивались наличными. Авель и не предполагал иного, но ему понадобилось чуть больше времени, чтобы проверить счета ресторана и увидеть, что администраторы на входе работают вместе с ресторанной прислугой, а ресторанные счета гостям, которых не зарегистрировали при поселении, не выписываются. А на всё это накладывались ещё фиктивные счета за ремонт, фиктивные акты на списание продуктов, испорченное постельное бельё и даже пропажу матраса. Внимательно проверив каждую службу, Авель пришёл к выводу, что более половины всего персонала «Ричмонда» замешаны в этом заговоре и ни одно подразделение полностью не свободно от воров.

Когда Авель только появился в «Ричмонде», то сразу задался вопросом: почему же управляющий Дезмонд Пэйси так долго не замечает того, что творится у него под самым носом? Поначалу Авель ошибочно предполагал, что причина в том, что этот человек был ленив и неповоротлив и не успевал реагировать на жалобы. Он не сразу догадался, что ленивый управляющий и был изобретателем и вдохновителем этой системы, – вот почему она так хорошо функционировала.

Пэйси работал в Ричмондской сети более тридцати лет. В то или иное время он занимал руководящие посты в каждом из отелей, и Авелю стало страшно за финансовое состояние других гостиниц. Более того, Дезмонд Пэйси был близким другом владельца всех отелей Дэвиса Лероя. Чикагский «Ричмонд» терял более тридцати тысяч долларов в год, и Авель прекрасно знал, что это положение могло быть исправлено за пару дней увольнением половины персонала, начиная с Дезмонда Пэйси. Но в этом и состояла проблема, поскольку Дэвис Лерой за тридцать лет мало кого уволил. Он просто смирялся с проблемой в надежде на то, что со временем она исчезнет сама собой.

Авель знал, что единственный способ поправить положение дел – это откровенный разговор с Дэвисом Лероем, и с этой целью он в самом начале 1928 года сел на Центральном вокзале в вагон экспресса «Сент-Луис и Миссури Пасифик» и отправился в Даллас. С собой он вёз двухсотстраничный отчёт, на составление которого в маленькой комнатке в пристройке для персонала ему понадобились три месяца.

Дэвис Лерой смотрел на него с неудовольствием.

– Все эти люди – мои друзья, – были его первые слова после того, как он закрыл досье. – Некоторые из них работают со мной тридцать лет. Чёрт побери, в таком бизнесе всегда что-то прилипает к рукам, но ведь, как вы говорите, за моей спиной они грабят меня вчистую, так?

– Причём некоторые из них – в течение этих тридцати лет, – заметил Авель.

– Чёрт побери, и что же мне делать? – воскликнул Лерой.

– Я могу остановить грабёж хоть завтра, если вы уберёте Дезмонда Пэйси и дадите мне возможность уволить каждого, кто замешан в воровстве.

– Эх, Авель, если бы проблема решалась так просто, как вы говорите…

– Проблема решается именно так просто, – сказал Авель. – И, если вы не позволите мне разобраться с виновными, можете отправить меня в отставку немедленно, поскольку я не хочу оставаться служащим отеля, которым управляют воры.

– А нельзя ли просто понизить Дезмонда Пэйси до помощника управляющего? Я бы назначил управляющим вас, и решение проблемы оказалось бы в ваших руках.

– Ни в коем случае, – возразил Авель. – По контракту, Пэйси должен проработать ещё два года, и он крепко держит в руках весь персонал «Ричмонда», так что к тому времени, когда я призову его к порядку, вы уже обанкротитесь, поскольку, как я подозреваю, остальные ваши отели управляются таким же плутовским образом. Если вы хотите переломить тенденцию в Чикаго, то вам надо принять твёрдое решение по поводу Пэйси прямо сейчас или разориться. Решайте.

– Говорят, что мы, техасцы, всегда высказываемся откровенно, но даже нам далеко до вас, Авель. Хорошо, вы получите необходимые полномочия. Поздравляю вас, вы назначены новым управляющим отеля «Ричмонд» в Чикаго. Дождитесь, когда о вашем прибытии услышит Аль Капоне, тогда он сбежит ко мне, и мы будем вместе наслаждаться миром и покоем великого Южного Запада. – Лерой встал и потрепал своего нового управляющего по плечу. – Авель, мальчик мой, не считайте меня неблагодарным. Вы проделали в Чикаго огромную работу, и с нынешнего дня я буду считать вас своей правой рукой. Буду честен, Авель, с вами мои операции на бирже идут так успешно, что я даже не замечаю своих потерь. Слава Богу, у меня есть один честный друг! Останьтесь на ночь, мы поужинаем.

– Был бы рад разделить ваш кров, мистер Лерой, но по соображениям личного порядка хочу провести эту ночь в далласском «Ричмонде».

– Вы хотите, чтобы никто не смог соскочить с вашего крючка, не так ли, Авель?

– Да, если можно.

В тот вечер Дэвис Лерой угостил Авеля богатым ужином, они выпили виски – чуть больше, чем следует, но Дэвис говорил, что это всего лишь южное гостеприимство. Он также сказал Авелю, что скоро начнёт искать кандидата на пост управляющего всей сетью «Ричмонд», чтобы самому немного отойти от дел.

– А вы уверены, что вам нужен глупый поляк? – заплетающимся языком спросил сильно выпивший Авель.

– Авель, это я был глупцом. Если бы вы не открыли мне глаза на этих воришек, я мог бы разориться. Но теперь, когда я знаю правду, мы вычистим их вместе, и у вас будет шанс вернуть группу «Ричмонд» на карту Америки.

– За это я выпью. – Авель дрожащей рукой поднял бокал. – А также за долгое и успешное партнёрство.

– Давай, мальчик, задай им жару…

В далласском «Ричмонде» Авель представился вымышленным именем и подчёркнутым тоном сказал администратору, что проведёт в отеле только одну ночь. Когда утром он увидел квитанцию о приёме наличных брошенной в мусорную корзину, то понял, что его подозрения подтверждаются. Проблема была не только в Чикаго. Он позвонил Дэвису Лерою и предупредил его, что болезнь поразила всю сеть.

Авель вернулся назад тем же поездом, на котором уезжал. Долина Миссисипи простиралась по обе стороны железной дороги, разорённая прошлогодним наводнением, а он думал о том, какое опустошение он принесёт, когда вернётся в чикагский «Ричмонд».

Когда ранним утром Авель приехал в отель, на месте не оказалось ни одного носильщика, а за стойкой стоял только дежурный администратор. Авель решил: пусть выспятся перед тем, как он попрощается с ними. Мальчик-коридорный открыл ему дверь, и он прошёл к себе в пристройку.

– Удачно съездили, мистер Росновский? – спросил коридорный.

– Да, спасибо. А как дела здесь?

– Всё тихо.

«Завтра в это же время здесь будет ещё тише, – подумал Авель, – ведь, кроме тебя, никого не останется».

Он распаковал вещи и попросил подать ему в комнату лёгкую закуску, на что понадобился час. Наконец он допил свой кофе, разделся и встал под холодный душ, размышляя о своих планах на следующий день. Авель выбрал прекрасное время для своих боевых действий – начало февраля, отель был заполнен только на двадцать пять процентов, и он был уверен, что сможет справиться с «Ричмондом» при вдвое меньшем штате прислуги. Авель лёг в постель, сбросил подушку на пол и крепко заснул, как и остальной персонал, который ни о чём не догадывался.

Дезмонду Пэйси, которого все в «Ричмонде» называли «Ленивый Пэйси», было шестьдесят два года. Он страдал от огромного избыточного веса, что заставляло его двигаться очень медленно на своих коротких ножках. При Дезмонде Пэйси в «Ричмонде» сменилось семь – а может быть, восемь – помощников управляющего. Кто-то жадничал и требовал увеличения своей доли, кто-то даже не понимал, как работает система. И Пэйси решил, что поляк ничуть не лучше других. Он мурлыкал что-то себе под нос, медленно направляясь к кабинету Авеля на ежедневное совещание в десять утра. Было уже семнадцать минут одиннадцатого.

– Извините, что заставил вас ждать, – сказал управляющий тоном, в котором извинениями и не пахло.

Авель ничего не ответил.

– Меня задержали администраторы на регистрации. Знаете, как это бывает…

Авель теперь точно знал, как это бывает.

Он медленно выдвинул ящик стола и вытащил на свет сорок смятых счетов, некоторые из которых были склеены из четырёх или восьми кусков. Он нашёл их в мусорной корзине после того, как уезжали гости, платившие наличными, но не зарегистрированные в книге постояльцев. Авель следил за лицом управляющего, который пытался догадаться, что это, – ведь счета лежали перед ним вверх ногами.

Дезмонд Пэйси не догадывался, в чём дело. Да ему и не хотелось ни во что вникать. Если даже глупый поляк уяснил систему, он может либо стать её частью, либо уйти. Пэйси подумал о том, какой процент он мог бы предложить. Может быть, приличный номер в гостинице заставит поляка замолчать на какое-то время?

– Вы уволены, Пэйси, и я хочу, чтобы вы покинули здание через час.

Дезмонд Пэйси даже не прислушался к словам, поскольку просто не поверил им.

– Что, что вы сказали? Кажется, я не расслышал вас.

– Вы всё прекрасно слышали, – возразил Авель. – Вы уволены.

– Вы не можете меня уволить. Я управляющий и работаю в группе «Ричмонд» более тридцати лет. Если и есть необходимость кого-то уволить, то этим занимаюсь я. Боже правый, да кто вы такой?

– Я – новый управляющий.

– Кто-о?

– Новый управляющий, – повторил Авель. – Мистер Лерой назначил меня вчера, а я уволил вас, мистер Пэйси.

– За что?

– За воровство в особо крупных размерах.

Авель перевернул счета, чтобы человек в очках мог их разглядеть.

– Каждый из этих гостей заплатил за номер, но на счёт «Ричмонда» не поступило ни цента. И все документы объединяет одно обстоятельство – они подписаны вами.

– Вы ничего не докажете и за сотню лет.

– Я знаю, – согласился Авель. – Вы создали хорошую систему. Что ж, теперь вы можете пойти и создать такую же где-то ещё, потому здесь удача вам изменила. У поляков есть старая поговорка, мистер Пэйси: «Повадился кувшин по воду ходить, тут ему и голову сложить». Вот ваша голова и покатилась, а вы – уволены.

– У вас нет полномочий увольнять меня! – воскликнул Пэйси, и на его лбу – несмотря на прохладу февральского дня – появились капельки пота. – Дэвис Лерой – мой близкий друг. Только он может уволить меня. Вы всего несколько месяцев назад приехали из Нью-Йорка. Он даже не станет вас слушать, после того как я поговорю с ним. Я могу вышвырнуть вас из отеля одним телефонным звонком.

– Валяйте, – сказал Авель.

Он поднял трубку и попросил телефонистку соединить его с Дэвисом Лероем в Далласе. Два человека в молчании ждали ответа, не сводя друг с друга глаз. Теперь пот выступил на кончике носа Пэйси. На секунду у Авеля возникло сомнение, что его новый работодатель сможет не поддаться.

– Доброе утро, мистер Лерой. Это – Авель Росновский, я звоню из Чикаго. Я только что уволил Дезмонда Пэйси, и он хочет поговорить с вами.

Пэйси дрожащей рукой взял трубку. Он вслушивался в голос на том конце провода.

– Но, Дэвис, я… Что же мне делать? Клянусь, всё не так… Это какая-то ошибка.

Авель услышал, как на том конце повесили трубку.

– Мистер Пэйси, у вас есть час, или я передам эти счета в полицию Чикаго.

– Нет, подождите, не спешите так, – сказал Пэйси, и его тон внезапно резко изменился. – Мы могли бы ввести вас в курс всех дел, у вас появился бы постоянный источник дохода. Давайте продолжим управлять отелем вместе, это был бы самый разумный выход. Вы бы получали гораздо больше денег, чем помощник управляющего, а мы ведь оба знаем, что Дэвис может себе это позволить.

– Я больше не помощник управляющего, мистер Пэйси. Я – управляющий, поэтому убирайтесь, пока я не вышвырнул вас!

– Ах ты, чёртов поляк! – взорвался бывший управляющий, поняв, что у него на руках больше не осталось карт и он проиграл. – Ты не по чину хватил, и скоро тебя поставят на место.

Пэйси ушёл. К обеду к нему присоединились старший официант, шеф-повар, старший кастелян, старший администратор, старший коридорный и ещё семнадцать сотрудников «Ричмонда», в отношении которых у Авеля не было никакой надежды на их исправление. Во второй половине дня он собрал оставшийся персонал и подробно объяснил, почему принятые им меры были необходимы, и заверил их, что они могут не беспокоиться за свои рабочие места.

– Но, если я обнаружу хотя бы доллар, – сказал Авель, – повторяю, всего один доллар, который уйдёт не по назначению, виновный в этом будет уволен немедленно и без пособий и рекомендаций. Я понятно выразился?

Никто не произнёс ни слова.

За следующие две недели уволилось ещё несколько человек из персонала «Ричмонда», ибо стало окончательно ясно, что Авель не собирается продолжать действовать по системе Дезмонда Пэйси, только теперь в свою пользу.

К концу марта Авель пригласил четырёх сотрудников «Плазы» присоединиться к нему в «Ричмонде». Всех их объединяли три основные черты: они были молоды, амбициозны и честны. В течение шести месяцев из ста десяти человек первоначального персонала «Ричмонда» осталось только тридцать семь. В конце первого года Авель распил с Дэвисом Лероем бутылку шампанского, чтобы отметить годовые результаты чикагского «Ричмонда». Отчётность показывала прибыль в три тысячи четыреста восемьдесят шесть долларов. Немного, но это была первая прибыль, которую отель показал за тридцать лет своего существования. В 1929 году Авель рассчитывал получить более двадцати пяти тысяч долларов прибыли.

На Дэвиса Лероя это произвело огромное впечатление. Он раз в месяц приезжал в Чикаго и постоянно полагался на рекомендации Авеля, даже согласился с ним в том, что происходившее в чикагском «Ричмонде» вполне могло иметь место и в других отелях сети. Авель хотел сначала добиться того, чтобы отель в Чикаго начал результативно работать по новым правилам, и только потом подумать о внедрении их в других отелях; Лерой соглашался, но всё время говорил, что возьмёт Авеля в партнёры, как только тот наведёт везде такой же порядок, как в Чикаго.

Теперь, когда Дэвис приезжал в Чикаго, они вместе ходили на бейсбол и скачки. Однажды, когда Лерой потерял семьсот долларов, не угадав ни одной лошади в шести заездах подряд, он в сердцах всплеснул руками и сказал:

– Сдались мне эти лошади! Авель, ты лучшая ставка, которую я делал в жизни.

Во время таких визитов Мелани Лерой всегда обедала вместе с отцом. Спокойная, красивая, со стройной фигурой и длинными ногами, притягивавшими к себе взгляды многих постояльцев отеля, она относилась к Авелю несколько свысока, что не позволяло ему надеяться на осуществление надежд, которые он на неё возлагал. К тому же она так и не предложила ему обращаться к ней «Мелани», а не «мисс Лерой». Она немного изменила своё отношение, только когда узнала, что у него есть диплом Колумбийского университета по экономике и что он разбирается в будущих поступлениях наличности лучше, чем они с отцом. Теперь время от времени она обедала наедине с Авелем в отеле и просила его помочь в работе над дипломом на тему свободных искусств, который она писала в университете Чикаго. Осмелев, он сопровождал её на концерты и в театр и уже начинал чувствовать ревность собственника, когда она приводила в ресторан отеля других молодых людей, хотя она никогда не появлялась дважды с одним и тем же юношей.

Под железной рукой Авеля уровень ресторана поднялся так высоко, что даже те, кто жил в Чикаго тридцать лет и не догадывался, что такое место в городе существует, стали специально заходить сюда по субботам, чтобы насладиться изысканной кухней. Авель переодел весь персонал гостиницы в красивую зелёно-золотую униформу. Однажды один из гостей, который ежегодно останавливался в «Ричмонде» на неделю, войдя в привычную дверь, тут же вышел: он посчитал, что попал не туда. А когда Аль Капоне заказал в отдельном кабинете обед на шестнадцать персон, чтобы отметить свой тридцатый день рождения, Авель понял, что добился успеха.

В это время росло и личное состояние Авеля, ведь фондовый рынок был на подъёме. Когда он уходил из «Плазы», у него было восемь тысяч долларов, через восемнадцать месяцев на его брокерском счету лежало более тридцати тысяч. Авель был уверен, что рост рынка продолжится, и всё время реинвестировал прибыль. Его личные потребности по-прежнему оставались весьма скромными. Он купил два новых костюма и свою первую пару лакированных ботинок. Жильё и питание обеспечивал отель, а на карманные расходы ему требовалось немного. Казалось, впереди его ждёт самое блестящее будущее. Более тридцати лет все счета «Ричмонда» велись банком «Континентал Траст», поэтому Авель перевёл туда свои деньги, как только приехал в Чикаго, и каждый день бывал в этом банке, внося на счёт отеля выручку предыдущего дня. Однажды пятничным утром он был удивлён, получив уведомление от управляющего банком: тот просил его зайти. Авель знал, что никогда не позволял себе отрицательного остатка по счёту, и потому предположил, что разговор пойдёт о делах «Ричмонда». Вряд ли у банка могли быть какие-либо претензии, ведь текущий счёт отеля впервые за тридцать лет был положительным. Младший клерк провёл Авеля по лабиринту коридоров, и они подошли к красивой деревянной двери. Негромкий стук – и его пригласили пройти к управляющему.

– Меня зовут Кертис Фентон, – представился человек, сидящий за столом, протягивая ему руку и приглашая сесть в кресло зелёной кожи. Это был опрятный полный человек в полукруглых очках, безупречно белый воротничок и чёрный галстук прекрасно гармонировали с его костюмом тройкой.

– Благодарю вас, – сказал Авель нервно.

Вся обстановка встречи заставила его вспомнить прошлое, и воспоминания эти были ему неприятны, поскольку были связаны со страхом, вызванным неуверенностью в том, как будут развиваться события дальше.

– Я сначала хотел пригласить вас на ланч, мистер Росновский…

Авель немного успокоился. Он слишком хорошо знал, что банковские управляющие не раздают бесплатных обедов, если им надо сообщить что-нибудь неприятное.

– …но возникли некоторые обстоятельства, которые потребовали немедленных мер, и я надеюсь, вы не будете возражать, если я приступлю к обсуждению проблемы безотлагательно. Перейду прямо к делу, мистер Росновский. В числе весьма уважаемых мною клиентов есть некая пожилая дама, мисс Эми Лерой, – это имя заставило Авеля сесть прямо, – которая владеет двадцатью пятью процентами акций группы «Ричмонд». Она уже не раз предлагала этот актив своему брату мистеру Дэвису Лерою, но тот не выказал никакого интереса к выкупу доли мисс Эми. Я могу понять резоны мистера Лероя. У него и так семьдесят пять процентов, и осмелюсь предположить, что ему и в голову не приходит задуматься об остальных двадцати пяти процентах, – именно так разделил наследство их покойный отец. Тем не менее, мисс Лерой всё ещё намерена избавиться от своей доли, поскольку она ни разу не принесла ей дивидендов.

Авель был очень удивлён, услышав всё это.

– Мистер Лерой сообщил нам, что не имеет возражений против продажи ею акций, а сама она считает, что в её возрасте лучше иметь на руках некоторую наличность, чем ждать у моря погоды. Исходя из сказанного, мистер Росновский, я посчитал нужным сообщить вам об этой ситуации, вдруг вы тем или иным образом знаете человека, интересующегося гостиничным бизнесом и, как следствие, заинтересованного в покупке акций моей клиентки.

– А сколько мисс Лерой хочет получить за свои акции? – спросил Авель.

– Я думаю, она удовлетворится суммой в шестьдесят пять тысяч долларов.

– Шестьдесят пять тысяч – это довольно много за акции, которые ни разу не принесли дохода, – заметил Авель. – Мало того, надежд на то, что положение улучшится через несколько лет, нет.

– Ну, – сказал Кертис Фентон, – следует принять во внимание и стоимость одиннадцати отелей.

– Но контроль над компанией всё равно останется в руках мистера Лероя, а это превращает двадцать пять процентов мисс Лерой в простые бумажки.

– Ну же, ну же, мистер Росновский, двадцать пять процентов от одиннадцати отелей – это вполне выгодная инвестиция, и всего за шестьдесят пять тысяч долларов.

– Но только не в том случае, когда полный контроль в руках Дэвиса Лероя. Предложите мисс Лерой сорок тысяч, и я, возможно, смогу найти человека, который заинтересуется этой сделкой.

– А вам не кажется, что может найтись человек, который предложит более высокую цену? – И брови Фентона поднялись кверху.

– Ни центом больше, мистер Фентон.

Управляющий медленно соединил кончики пальцев обеих рук. Он понял намерения Авеля, и этот факт был ему приятен.

– В таком случае, мне только остаётся выяснить отношение мисс Эми к такому предложению. Как только она даст мне указания, я свяжусь с вами.

Авель вышел из кабинета Кертиса Фентона, и его сердце билось так же часто, как в тот момент, когда он входил туда. Он поспешил в отель, чтобы ещё раз проверить состояние своих личных активов. На его брокерском счету лежало тридцать три тысячи сто двенадцать долларов, а на текущем – три тысячи восемь. Авель попытался заняться своей обычной работой. Но оказалось, он не может ни на чём сосредоточиться, он всё время думал о том, что ответит мисс Эми Лерой на предложение, и уже грезил наяву о том, что он сделает, когда станет владельцем двадцати пяти процентов группы «Ричмонд».

Некоторое время он колебался, стоит ли сообщать о своём предложении Дэвису Лерою, ведь жизнерадостный техасец мог принять его амбиции за угрозу. Но спустя пару дней, во время которых он с разных сторон обдумывал проблему, он решил, что наиболее правильным будет звонок Дэвису Лерою и ознакомление его со своими намерениями.

– Хочу, чтобы вы знали, почему я это делаю, мистер Лерой. Я верю в то, что у группы «Ричмонд» впереди великое будущее, и будьте уверены, я буду работать ещё лучше, когда буду знать, что и мои собственные деньги работают на меня. – Он помолчал. – Но, если вы захотите выкупить эти двадцать пять процентов сами, я, конечно же, отнесусь к этому с пониманием.

К его удивлению, собеседник предложенной лазейкой не воспользовался.

– Авель, послушай меня, если ты так уверен в группе, действуй, мой мальчик, выкупай у Эми её долю. Буду горд получить тебя в качестве партнёра. Ты заработал это место. Кстати, на следующей неделе я приеду на игру «Ред Кабз». Так что увидимся.

Авель был на седьмом небе от счастья.

– Благодарю вас, Дэвис, у вас никогда не будет причин жалеть о вашем решении.

– Уверен в этом, старина.

Неделю спустя Авель снова появился в банке. Теперь уже он попросил проводить его к управляющему. Он ещё раз опустился в кресло из зелёной кожи и стал ждать, когда мистер Фентон заговорит.

– К моему удивлению, – начал Кертис Фентон, который вовсе не выглядел удивлённым, – мисс Лерой приняла предложение продать свои двадцать пять процентов акций группы «Ричмонд» за сорок тысяч долларов. – Он сделал паузу и поднял глаза на Авеля. – Теперь, когда у меня есть её согласие, я должен спросить вас, можете ли вы раскрыть имя покупателя.

– Да, – ответил Авель уверенно. – Акции покупаю я.

– Так, мистер Росновский. – Фентон опять никак не выразил своего удивления. – Могу я попросить вас рассказать, как вы собираетесь обеспечить сорок тысяч долларов?

– Я обращу в наличность все мои акции и сниму деньги с личного счёта, после чего мне останется собрать чуть меньше четырёх тысяч. Но я надеюсь, что вы прокредитуете меня на эту сумму, раз вы так уверены в том, что акции группы «Ричмонд» недооценены. Да к тому же, четыре тысячи долларов – это примерно столько, сколько составят комиссионные банка по этой сделке.

Кертис Фентон заморгал и застыл неподвижно. Джентльмены не должны позволять себе таких замечаний в его кабинете, которые были тем болезненнее, что Авель совершенно точно расставил все акценты.

– Вы позволите мне взять небольшой перерыв, чтобы обдумать ваше предложение, мистер Росновский?

– Если придётся ждать слишком долго, я обойдусь вообще без вашего кредита, – сказал Авель. – С сегодняшней скоростью роста рынка мои активы очень быстро достигнут сорока тысяч.

Авелю пришлось прождать неделю, пока «Континентал Траст» сообщил ему, что намерен оказать ему поддержку. Он тут же снял деньги со всех своих счетов, взял кредит на четыре тысячи долларов, и теперь у него на руках были искомые сорок тысяч.

В течение шести месяцев Авель смог выплатить кредит в четыре тысячи долларов, продавая и покупая акции в период с марта по август 1929 года; то были лучшие дни на фондовом рынке за всю его историю.

К сентябрю его счета опять немного пополнились, он даже смог позволить себе новый «Бьюик» – ведь он теперь был владельцем двадцати пяти процентов акций гостиничной сети «Ричмонд». Авель радовался тому, что занял такую прочную позицию в империи Дэвиса Лероя. Это давало ему основания начать охоту за его дочерью и остальными семьюдесятью пятью процентами акций.

В начале октября Авель пригласил Мелани на концерт из произведений Моцарта в чикагский Симфони-холл. Он надел свой самый красивый костюм, который только лишний раз подчеркнул, что он несколько растолстел, и свою первую шёлковую бабочку, посмотрел на себя в зеркало и обрёл уверенность в том, что вечер завершится успехом. После окончания концерта Авель решил обойти «Ричмонд» стороной – хотя кухня там стала превосходной, и повёл Мелани в другой ресторан. Он тщательно следил за тем, чтобы разговор вращался только вокруг политики и экономики, в этих темах он разбирался значительно лучше её, и она с этим была согласна. Под конец беседы он пригласил её выпить у него в номере. Она впервые увидела убранство его комнат, и красота интерьера задела и удивила её.

Она попросила кока-колы, и Авель налил, бросил в пенящуюся жидкость два кубика льда. Ответная улыбка, которой она наградила его, когда он подавал ей стакан, вселила в него уверенность. Он опять посмотрел на её стройные ноги и налил себе бурбона.

– Благодарю за прекрасный вечер, Авель.

Он сел рядом с ней и машинально крутил в руке свой стакан.

– Я не слушал музыку много лет. Но, когда мне доводилось, Моцарт отзывался в моём сердце как никакой другой композитор.

– Ты иногда выражаешься как настоящий европеец, Авель. – Она потянула на себя кончик платья, на который сел Авель. – Кто бы мог подумать, что управляющий отелем будет интересоваться Моцартом?

– Один из моих предков, первый барон Росновский, – сказал Авель, – однажды встречался с маэстро и стал его близким другом, поэтому я всегда воспринимаю Моцарта как часть моей жизни.

Улыбка Мелани была невообразимо хороша. Авель наклонился и поцеловал её в щёку рядом с ухом, там, куда она убрала волосы с лица. Она продолжила беседу, ни малейшим движением не показав, что заметила его поступок.

– Фредерик Сток довёл настроение третьей части до совершенства, правда?

Авель попытался поцеловать её ещё раз. Теперь она повернула к нему лицо и позволила поцеловать себя в губы. Затем отстранилась.

– Похоже, мне пора возвращаться в университет.

– Но ты только что пришла, – сказал Авель недовольно.

– Да, я знаю, но мне завтра утром рано вставать. У меня будет тяжёлый день.

Авель снова поцеловал её. Она откинулась на диван, и Авель попытался опустить свою руку ей на грудь. Она оторвала губы и оттолкнула его.

– Мне надо идти, Авель!

– Ну перестань, ещё не время.

И он опять попытался поцеловать её. На сей раз она остановила его и оттолкнула более решительно.

– Авель, ты отдаёшь себе отчёт в том, что себе позволяешь? Ты время от времени угощаешь меня в ресторане, сводил на концерт, но это не значит, что ты имеешь право лапать меня.

– Но мы вместе уже несколько месяцев, – сказал Авель. – Я не думал, что ты будешь возражать.

– Нельзя сказать, что мы вместе несколько месяцев, Авель. Я обедаю с тобой время от времени в ресторане моего отца, но ты не должен воспринимать это как совместное существование в течение месяцев.

– Извини, – сказал Авель, – меньше всего я хотел бы, чтобы ты считала, что я лапаю тебя. Я просто хотел прикоснуться, к тебе.

– Я никогда не позволю мужчине прикоснуться ко мне, – заявила она, – если только не соберусь выйти за него замуж.

– Но я хочу, чтобы ты стала моей женой, – тихо сказал Авель.

Мелани громко захохотала.

– Что же тут смешного? – спросил Авель, краснея.

– Не будь глупцом, Авель, я никогда не смогу выйти за тебя.

– А почему нет? – потребовал ответа Авель, потрясённый уверенностью в её голосе.

– Разве к лицу южанке выходить замуж за польского иммигранта в первом поколении? – Она выпрямилась на диване и оправила своё шёлковое платье.

– Но я барон, – сказал Авель слегка заносчиво.

Мелани опять расхохоталась.

– Ты что, думаешь, что кто-то верит в это, Авель? Ты разве не знаешь, что персонал смеётся за твоей спиной, когда ты упоминаешь о своём титуле?

Он был оглушён, у него закружилась голова, а лицо залила краска стыда.

– Они смеются надо мной за моей спиной? – Его лёгкий акцент стал заметнее.

– Да, – сказала она. – Разве ты не знаешь, какое прозвище тебе дали в отеле? Чикагский Барон.

Авель лишился дара речи.

– А теперь не будь глупцом и примирись с этой мыслью. Я знаю, ты отлично выполняешь работу для папы, и он восхищается тобой, но я никогда не смогу выйти за тебя.

Авель молча сел.

– «Я никогда не выйду за тебя», – повторил он вслух.

– Конечно нет. Ты нравишься папе, но он никогда не согласится на то, чтобы ты стал его зятем.

– Извини, что оскорбил тебя.

– Вовсе нет, Авель. Я польщена. А теперь давай забудем обо всём, что тут говорилось. Не будешь ли ты так добр отвезти меня домой?

Она встала и пошла к двери, а Авель продолжал сидеть, всё ещё не прийдя в себя. Ему всё же удалось медленно встать и помочь Мелани надеть пальто. Он начал чувствовать своё тело только тогда, когда они прошли по коридору, спустились на лифте и он отвёз её домой на такси, – по дороге они не обменялись ни словом. Пока такси ждало, он проводил её к парадной двери общежития и поцеловал ей руку.

– Я надеюсь, это не означает, что мы перестали быть друзьями, – сказала Мелани.

– Конечно нет.

– Спасибо за то, что вытащил меня на концерт, Авель. Я уверена, что ты легко найдёшь милую польскую девушку, которая выйдет за тебя. Спокойной ночи.

– До свидания!

Авель и не предполагал, что на нью-йоркском фондовом рынке могут случиться какие-то неприятности, пока один из его постояльцев не попросил разрешения рассчитаться по счетам отеля акциями, а не деньгами. У самого Авеля в акции было вложено немного, поскольку почти все свои деньги он вложил в группу «Ричмонд», однако по совету своего брокера он продал с небольшими потерями все остававшиеся у него бумаги и успокоился, когда убедился, что все его деньги надёжно вложены в кирпич и цемент. Теперь он не обращал большого внимания на ежедневные движения индекса Доу-Джонса, как делал раньше, когда все его капиталы вращались на фондовом рынке.

Отель прекрасно работал в первой половине года, и Авель уже считал, что добьётся выполнения поставленной задачи и годовая прибыль от его деятельности превысит двадцать пять тысяч долларов в 1929 году. Он находился в постоянном контакте с Дэвисом Лероем, информируя его о том, как идут дела. Однако, когда в октябре наступила катастрофа, отель был наполовину пуст.

В «чёрный вторник» Авель позвонил Лерою. Голос техасца звучал подавленно и отстранённо, Авель никак не мог заставить Дэвиса принять решение об увольнении персонала отеля, которое Авель считал крайне необходимым.

– Да плюнь ты на это! – сказал Лерой. – Я появлюсь у тебя на следующей неделе, и мы вместе разберёмся с этим вопросом. Или, по крайней мере, попытаемся разобраться.

Авелю не понравился тон последней фразы.

– Что случилось, Дэвис? Я могу чем-то помочь?

– Пока нет.

Авель всё ещё ничего не понимал.

– А почему вы не хотите дать мне полномочия, чтобы я решил вопрос самостоятельно, а когда вы приедете на следующей неделе, я бы просто отчитался перед вами?

– Всё не так просто, Авель. Я не хочу обсуждать свои проблемы по телефону, но из банка приходят неприятные известия по поводу моих потерь на фондовом рынке, они угрожают, что заставят меня продать мои отели, если я не смогу собрать сумму, достаточную для того, чтобы покрыть мои долги.

Авель похолодел.

– Но тебе не о чем беспокоиться, мой мальчик, – продолжил Дэвис, хотя и не очень убедительно. – Я введу тебя в курс всех дел, как только появлюсь в Чикаго на будущей неделе. Уверен, что к тому времени я что-нибудь придумаю.

Авель услышал, как на том конце повесили трубку, и вдруг почувствовал, что покрыт испариной с ног до головы. Первым его движением были поиски путей спасения Дэвиса. Он позвонил Кертису Фентону и выжал из него имя банкира, который контролировал группу «Ричмонд», полагая, что при личной встрече он сумеет облегчить участь своего старшего друга.

В течение нескольких следующих дней Авель неоднократно звонил Дэвису, чтобы сообщить ему, что дела идут всё хуже и хуже, тот, однако, отвечал невпопад и всё время уклонялся от принятия каких-либо решений. Но когда ситуация стала выходить из-под контроля, Авель принял решение сам. Он попросил своего секретаря соединить его с банкиром, который контролировал группу «Ричмонд».

– С кем именно вы хотели бы поговорить, мистер Росновский? – уточнил строгий женский голос.

Авель прочитал имя, написанное на листе бумаги, который лежал перед ним, и твёрдо произнёс его.

– Соединяю.

– Доброе утро, – произнёс властный голос. – Могу я вам помочь?

– Надеюсь, что да. Меня зовут Авель Росновский, – начал Авель, нервничая. – Я управляющий отелем «Ричмонд» в Чикаго и хотел бы встретиться с вами, чтобы обсудить будущее группы «Ричмонд».

– У меня нет полномочий иметь дела с кем-нибудь, кроме мистера Дэвиса Лероя, – ответил равнодушный голос.

– Но я владею двадцатью пятью процентами группы «Ричмонд», – возразил Авель.

– Ну, так кто угодно может объяснить вам, что только когда у вас будет пятьдесят один процент акций, вы получите возможность иметь с банком дело без разрешения мистера Дэвиса Лероя.

– Но я его близкий друг…

– Не сомневаюсь в этом, мистер Росновский.

– …и я пытаюсь помочь.

– А мистер Лерой дал вам полномочия выступать от его имени?

– Нет, но…

– Тогда прошу прощения. Я вышел бы за рамки профессионального кодекса, если бы стал продолжать этот разговор.

– Вот уж помогли, так помогли, – сказал Авель и тут же пожалел о своих словах.

– Не сомневаюсь, что именно так вам и кажется. Желаю удачи, сэр.

«Ну и чёрт с тобой», – подумал Авель, швыряя трубку на рычаг. Теперь он снова задумался, чем же ещё может помочь другу. Долго искать не пришлось.

На следующий вечер Авель увидел в ресторане Мелани. Она не была весёлой и спокойной, как обычно, на её лице отразились усталость и тревога; он даже чуть было не спросил, всё ли в порядке. Однако решил не подходить к ней и направился в свой кабинет, в приёмной которого нашёл Дэвиса Лероя. На нём был всё тот же клетчатый пиджак, что и в самый первый день, когда они встретились в «Плазе».

– Мелани в ресторане?

– Да, – ответил Авель. – Я и не знал, что вы приедете сегодня. Я распоряжусь, чтобы вам приготовили президентские апартаменты.

– Только на одну ночь. Авель, чуть позднее я хочу переговорить с тобой с глазу на глаз.

– Конечно.

Авелю не понравились слова «с глазу на глаз». Неужели Мелани наябедничала отцу? Неужели из-за этого он не смог добиться от Дэвиса нужных решений в последние дни?

Дэвис Лерой поспешил мимо него в ресторан, а Авель прошёл в администрацию, чтобы убедиться в том, что номер на двенадцатом этаже свободен. Половина номеров в гостинице пустовала, и неудивительно, что президентские апартаменты были свободны. Авель зарегистрировал своего работодателя, и ему пришлось целый час прождать за стойкой администратора. Он видел, как вышла Мелани с лицом, покрытым красными пятнами, как будто она плакала. Через несколько минут из ресторана вышел её отец.

– Возьми бутылку бурбона, Авель, – и не говори мне, что у тебя её нет, – и приходи ко мне в номер.

Авель взял из сейфа две бутылки бурбона и поднялся к Лерою в президентские апартаменты на двенадцатом этаже, всё ещё размышляя о том, сказала ли Мелани что-нибудь отцу.

– Открой бутылку и налей себе побольше, Авель, – приказал Дэвис Лерой.

Авель ещё раз испытал страх перед неизвестностью. Ладони его начали потеть. Он не хотел верить, что будет уволен за желание взять в жёны дочь своего босса. Они с Лероем были друзьями уже более года, причём друзьями близкими.

Ему не пришлось ждать долго, чтобы узнать, в чём заключалась неизвестность.

– Выпьем. – И Лерой одним глотком осушил свой стакан. – Авель, я уничтожен. – Он помолчал, потом налил новую порцию виски. – И в таком же положении половина Америки, ты только подумай!

Авель молчал главным образом оттого, что не знал, что сказать. Они несколько минут сидели молча, глядя друг на друга, затем Авель произнёс:

– Но ведь вы владеете ещё одиннадцатью отелями.

– Владел, Авель, – поправил его Дэвис Лерой. – Должен теперь говорить в прошедшем времени. Мне больше не принадлежит ни один из них. В прошлый четверг банк вступил во владение моей недвижимостью.

– Но они принадлежат вам, они находились в собственности вашей семьи на протяжении двух поколений!

– Так было. Но теперь всё изменилось. Теперь они принадлежат банку. Не вижу причин, чтобы скрывать от тебя, Авель, истинное положение дел, – ведь сегодня такое происходит почти с каждым в Америке – вне зависимости от размера бизнеса. Около десяти лет назад я взял кредит в два миллиона долларов под залог отелей, а деньги вложил во всё подряд: в акции и ценные бумаги. Это были довольно консервативные вложения, а акции – только тех компаний, которые прочно стояли на ногах. Я увеличил свой капитал до пяти миллионов, – вот почему убытки отелей никогда меня особенно не волновали: они всегда проходили у меня наравне с налоговыми вычетами из прибыли, которую я получал на рынке. А сегодня я не могу избавиться от этих акций. Они годны только на туалетную бумагу в моих одиннадцати отелях. Последние три недели я продавал так быстро, как только мог, но на рынке не осталось покупателей. В прошлый четверг банк сообщил мне, что в связи с просрочкой платежа залог переходит во владение к нему.

Авель не мог не вспомнить, что именно в четверг он говорил с банкиром.

– У большинства тех, кого коснулась эта катастрофа, для покрытия взятых кредитов остались лишь клочки бумаги, но в моём случае банк, оказавший мне поддержку, имел на руках закладные на одиннадцать отелей в случае невозврата кредита. Поэтому, когда рынок упал, они тут же вступили во владение отелями. Эти гады уведомили меня, что собираются как можно быстрее продать их.

– Это – безумие. Сейчас они ничего не получат за отели, а если бы они помогли нам, то мы вместе обеспечили бы хорошую отдачу на их вложения.

– Я знаю, что у тебя получилось бы, но они швырнули мне в лицо мою же отчётность. Я был в их главной конторе, чтобы предложить именно такой выход, рассказал им о тебе и пообещал, что всё своё время посвящу развитию группы, если они окажут нам содействие. Но они не проявили интереса. Они подсунули мне какого-то щенка-молокососа, который в ответ на все мои слова чеканил азбучные истины о потоках наличности, отсутствии базы в виде капитала и кредитных ограничениях. Боже правый, если я ещё встану на ноги, то удавлю его лично, а затем и его банк! А теперь нам не остаётся ничего другого, как напиться в стельку, потому что я уничтожен, разорён и нищ.

– Значит, и я тоже, – тихо произнёс Авель.

– Нет, у тебе впереди великое будущее, мой мальчик. Кто бы ни купил группу, он и шагу не сможет сделать без тебя.

– Вы забыли, что у меня – двадцать пять процентов акций группы.

Дэвис Лерой уставился на него. Было видно, что это обстоятельство ускользнуло от его внимания.

– О боже, Авель! Я и не думал, что ты вложил в меня все свои деньги.

– До цента. Но я не жалею об этом. Лучше с умным потерять, чем с дураком найти.

Авель налил себе ещё виски.

В глазах Дэвиса Лероя стояли слёзы.

– Знаешь, Авель, ты – самый лучший друг, которого только можно пожелать. Ты навёл порядок в этом отеле, вложил собственные деньги, а я сделал тебя нищим, – и ты ни разу не пожаловался. К тому же моя дочь отказалась выйти за тебя замуж.

– А вы бы не возражали? – спросил Авель, смелость которого подогревалась бурбоном.

– Глупая сучка, она не может понять истинной ценности вещей, с которыми сталкивается. Она хочет стать женой коннозаводчика с Юга с тремя генералами Конфедерации в роду, а уж если и выйдет за северянина, то такого, чтобы его прапрадедушка приплыл на «Мэйфлауэр». Если бы все предки тех, кто претендует на родство с первопоселенцами, плыли бы на этой посудине, она затонула бы тысячу раз, не доплыв до Америки. Как плохо, что у меня нет ещё одной дочери для тебя, Авель. Никто не служил мне так честно, как ты. Если бы ты стал членом моей семьи, я бы гордился этим. Ты и я составили бы великую команду, но я по-прежнему уверен, что ты и в одиночку разобьёшь их. Ты молод, у тебя всё впереди.

В двадцать три года Авель вдруг почувствовал себя стариком.

– Благодарю вас за доверие, Дэвис, – сказал он. – Да чёрт с ним, с этим фондовым рынком! Знаете, вы самый лучший мой друг! – Это говорил уже алкоголь, а не Авель.

Авель налил себе ещё порцию бурбона и опрокинул стакан в рот. К утру они прикончили обе бутылки виски. Когда Дэвис заснул в кресле, Авель с трудом доковылял к себе на десятый этаж, разделся и свалился в постель.

Он был разбужен от тяжёлого сна громким стуком в дверь номера. У него кружилась голова, но стук не прекращался, а только становился всё громче. Ему удалось выбраться из постели и подойти к двери. На пороге стоял коридорный.

– Скорее, мистер Авель, скорее! – позвал он и побежал по коридору.

Авель накинул халат, сунул ноги в тапочки и заковылял вслед за посыльным, который уже вызвал для него лифт.

– Скорее, мистер Авель!

– Что за спешка? – строго спросил Авель, голова которого всё ещё кружилась. Лифт медленно шёл вниз, и тут он вспомнил вчерашний разговор. Может быть, банк прислал уполномоченных, чтобы вступить в права собственника?

– Кто-то выбросился из окна.

– Постоялец? – немедленно протрезвел Авель.

– Да, похоже, что так, – ответил коридорный, – но я не знаю точно.

Лифт остановился на первом этаже, и Авель выскочил на улицу. Полиция уже была на месте. Он никогда бы не опознал тело, если бы не клетчатый пиджак. Полицейский составлял протокол. К Авелю подошёл человек в штатском.

– Вы управляющий?

– Да, я.

– Вы знаете, кто этот человек?

– Да, – ответил Авель, растягивая слова, – его зовут Дэвис Лерой.

– Вы знаете, откуда он и как можно соединиться с его родственниками?

Авель отвёл глаза от искалеченного тела.

– Он из Далласа, а мисс Мелани Лерой – его дочь и ближайшая родственница. Она – студентка и живёт в кампусе университета Чикаго.

– Хорошо, мы сейчас кого-нибудь к ней отправим.

– Нет, не надо, я сам увижусь с ней, – сказал Авель.

– Благодарю вас. Такие новости всегда лучше выслушивать от знакомого человека.

– Какой ужасный и неоправданный поступок! – воскликнул Авель, вновь поглядев на тело своего друга.

– Это уже седьмой за сегодня в Чикаго, – равнодушно сказал полицейский, закрывая свой чёрный блокнот и направляясь к машине «скорой помощи».

Авель смотрел, как санитары уносят на носилках тело Дэвиса Лероя. Ему вдруг стало холодно, он опустился на колени, и его стошнило. Он вновь потерял своего лучшего друга. «Если бы я выпил меньше, а думал получше, то, возможно, сумел бы спасти его», – мелькнуло у него в голове. Он поднялся на ноги, вернулся в свой номер, принял холодный душ и с трудом оделся. Затем заказал себе чёрный кофе. Преодолевая нежелание, поднялся в президентские апартаменты и отпер дверь. Кроме двух пустых бутылок, здесь, казалось, не было никаких признаков драмы, разыгравшейся несколько минут назад. И тут Авель увидел письма на столике у кровати, на которой никто так и не уснул. Первое было адресовано Мелани, второе – адвокату, а третье – ему. Он вскрыл последнее и прочёл прощальные слова Дэвиса Лероя.

Дорогой Авель!

После решения банка мне остаётся только один выход. Жить больше незачем, и я слишком стар, чтобы начинать всё сначала. Хочу, чтобы ты знал: я верю, что ты – единственный человек, который может выйти из этого ужаса с хорошим результатом.

Я составил новое завещание, по которому оставляю тебе остальные семьдесят пять процентов акций группы «Ричмонд». Я понимаю, что они теперь ничего не стоят, но акции позволят тебе занять положение законного собственника группы. Тебе однажды достало ума купить на собственные деньги двадцать пять процентов, поэтому ты заслужил право попробовать достичь соглашения с банком. Всё своё остальное имущество, включая дом, я оставляю Мелани. Пожалуйста, сообщи ей обо всём сам. Не нужно, чтобы она узнала об этом от полицейского. Я был бы счастлив видеть тебя своим зятем!

Твой партнёр и друг

Дэвис Лерой.

Авель перечитал письмо ещё раз, потом аккуратно сложил и убрал в бумажник.

Позднее тем же утром он отправился в университетский кампус и сообщил Мелани новость со всей возможной деликатностью. Он сидел в нервном напряжении на диване, не понимая, что ещё может добавить к формальному сообщению о смерти. Мелани отнеслась ко всему на удивление спокойно, как будто заранее знала, что это случится. Авель не увидел её слёз, – может быть, они появились потом, когда он уже ушёл. Ему впервые в жизни стало жаль Мелани.

Авель вернулся в отель и решил не обедать вообще, лишь попросил официанта принести ему стакан томатного сока, а сам начал разбирать почту. В ней он нашёл письмо от Кертиса Фентона из банка «Континентал Траст». Сегодняшний день явно был днём писем. Фентон получил уведомление от бостонского банка «Каин и Кэббот» о принятии им финансовой ответственности над группой «Ричмонд». До поры до времени бизнес должен идти как обычно, пока не состоится встреча с мистером Дэвисом Лероем, на которой будет рассмотрен вопрос о распродаже всех отелей группы.

Авель сидел, уставившись на послание, а после второго стакана томатного сока набросал письмо председателю совета директоров «Каин и Кэббот», некоему мистеру Алану Ллойду.

Через несколько дней он получил ответное письмо, которым его 4 января приглашали в Бостон, чтобы обсудить с директором по банкротствам вопрос о продаже группы. Банк хотел бы взять эту паузу для того, чтобы разобраться с возможными последствиями внезапной и трагической кончины мистера Лероя.

Внезапной и трагической кончины?!

– А кто был её причиной? – вслух выкрикнул разъярённый Авель, внезапно вспомнивший слова Лероя: «Они подсунули мне какого-то щенка-молокососа… Боже правый, если я ещё встану на ноги, то удавлю его лично, а затем и его банк!» – Не волнуйся, Дэвис, я закончу эту работу за тебя, – громко произнёс Авель.

Все оставшиеся до Нового года недели Авель управлял отелем, строго контролируя персонал и цены, но всё, чего они сумели достичь, – это не утонуть. Он не мог не задумываться над тем, что же происходит с остальными десятью гостиницами группы, но у него не было времени, чтобы выяснить это, к тому же это теперь было за рамками его ответственности.

17

4 января 1930 года Авель Росновский прибыл в Бостон. Он сел на вокзале в такси, которое доставило его в «Каин и Кэббот», и оказался на месте на несколько минут раньше. Он сидел в приёмной, которая была больше и наряднее любого номера в чикагском «Ричмонде». Он начал читать «Уолл-стрит Джорнел». Газета пыталась убедить его в том, что 1930 год будет лучше. Он в этом сомневался.

В комнату вошла немолодая, строго одетая женщина.

– Мистер Каин готов принять вас, мистер Росновский.

Авель поднялся и пошёл вслед за ней по длинному коридору в небольшой, отделанный дубовыми панелями кабинет, посреди которого стоял огромный, обитый кожей стол, а за ним сидел человек приятной наружности и, как показалось Авелю, примерно того же возраста, что и он сам. У него были такие же голубые глаза, как у Авеля. На стене за спиной у молодого человека висел портрет мужчины, на которого он был очень похож. «Готов поспорить, что это его папаша, – подумал Авель с горечью. – Можете быть уверены, он-то переживёт катастрофу: банки выигрывают в любом случае».

– Меня зовут Уильям Каин, – представился молодой человек, поднимаясь и протягивая руку. – Садитесь, пожалуйста, мистер Росновский.

– Спасибо.

Уильям неотрывно смотрел на невысокого человека в не очень ловко сидящем костюме и не мог не отметить решительность его взгляда.

– Вы позволите мне проинформировать вас о последних переменах ситуации так, как я их вижу? – продолжил голубоглазый молодой человек.

– Конечно.

– Трагическая и безвременная смерть… – начал Уильям, который сам ненавидел неуместную помпезность подобных слов.

«Вызванная вашим бессердечием», – подумал Авель.

– …похоже, возлагает на вас ответственность за управление группой до тех пор, пока банк не найдёт покупателя на отели. При том, что сто процентов акций группы записаны теперь на ваше имя, недвижимость в виде одиннадцати отелей, которые служили залогом полученного покойным мистером Лероем кредита в размере двух миллионов долларов, является нашей собственностью по закону. Это обстоятельство освобождает вас от какой бы то ни было ответственности, и, если вы захотите отстраниться от этой операции, мы с пониманием отнесёмся к такому шагу.

«Оскорбительное предложение, – подумал Уильям, – но я должен его высказать».

«Таковы все банкиры, другого они и не ждут: они считают, что человек тут же выйдет из дела, как только в нём появятся проблемы», – подумал Авель.

– Боюсь, что до возвращения долга банку в размере двух миллионов долларов, – говорил далее Уильям, – нам придётся наложить запрет на владение и пользование недвижимостью мистера Лероя. Мы в банке высоко ценим ваш вклад в дела группы и не предприняли никаких шагов по продаже отелей до тех пор, пока не получили возможность переговорить с вами лично. Мы подумали, что вы, возможно, знаете заинтересованных в покупке этой собственности, поскольку здания, земельные участки под ними и весь бизнес представляют очевидную ценность.

– Однако они не кажутся достаточно ценными вам, раз вы не хотите поддержать меня, – сказал Авель. Он устало провёл рукой по густым чёрным волосам. – Сколько времени вы дадите мне на поиски покупателя?

Уильям на минуту задумался, увидев серебряный браслет на запястье Авеля Росновского. Он где-то видел этот браслет, но не мог вспомнить – где.

– Тридцать дней. Вы должны понимать, что банк несёт ежедневные издержки по десяти из одиннадцати отелей. Только чикагский «Ричмонд» приносит небольшую прибыль.

– Если вы дадите мне время и обеспечите поддержку, мистер Каин, я сумею превратить все отели в прибыльные предприятия. Я знаю, что могу сделать это, – заявил Авель. – Дайте мне шанс доказать, что я могу сделать это, сэр.

Авель вдруг почувствовал, что последние слова застревают у него в горле.

– Мистер Лерой давал такие же заверения банку, когда приезжал к нам осенью прошлого года, – сказал Уильям. – Но мы переживаем тяжёлые времена. Нет никаких признаков того, что этот бизнес пойдёт в рост, а мы не специалисты по гостиницам, мы банкиры.

Авеля начинал выводить из себя разговор с этим элегантно одетым банкиром, «щенком». Дэвис был прав.

– Но тогда тяжёлые времена настанут и для персонала отелей, – заметил он. – Что они будут делать, когда вы всё распродадите? Вы представляете себе, что случится с ними?

– Боюсь, это область не нашей ответственности, мистер Росновский. Я должен действовать в соответствии с интересами банка.

– Вы хотите сказать – в соответствии с вашими личными интересами, не так ли, мистер Каин?

Молодой человек покраснел.

– Это несправедливое замечание, мистер Росновский, и я бы сильно оскорбился, если б не понимал, через какие испытания вам пришлось пройти.

– Жаль, что вы не проявили это своё понимание во время разговора с Дэвисом Лероем! – воскликнул Авель. – Он бы оценил. Вы убили его, мистер Каин! Ровно так же, как если бы сами вытолкнули его из окна. Вы и ваши чопорные коллеги просиживаете здесь задницы, а мы вкалываем не покладая рук, чтобы вы могли получать проценты, когда дела идут хорошо, и давить людей, когда дела идут плохо.

Уильям тоже стал раздражаться. В отличие от Авеля Росновского, он не выказывал этого.

– Такое направление дискуссии никуда нас не приведёт, мистер Росновский. Должен вас предупредить, что, если вы не найдёте покупателя на отели в течение тридцати дней, у меня не останется иного выбора, как выставить их на публичные торги.

– Теперь вы советуете мне обратиться в другой банк за кредитом, – саркастически произнёс Авель. – Вы знаете, кто я такой, но не хотите поддержать меня, так куда же мне прикажете идти отсюда?

– Боюсь, не имею ни малейшего представления, – ответил Уильям. – Решение этого вопроса находится целиком в ваших руках. Правление банка приказало мне ликвидировать счёт как можно быстрее, и именно так я и намерен поступить. Я бы попросил вас соблаговолить войти со мной в контакт до 4 февраля и дать мне знать, удалось ли вам найти покупателя. Желаю удачи, мистер Росновский.

Уильям встал из-за стола и опять протянул руку. Авель проигнорировал жест и пошёл к двери.

– После нашего телефонного разговора я думал, что у вас хватит стыда, чтобы предложить мне руку помощи. Я ошибался. Вы не кто иной, как обычная сволочь до мозга костей. Поэтому, когда вы вечером отправитесь спать, подумайте обо мне. И когда проснётесь утром, опять думайте обо мне, потому что я никогда не перестану думать о своих планах в отношении вас!

Уильям, нахмурившись, смотрел на закрытую дверь. Его всё ещё занимал серебряный браслет. Где же он его видел?

В кабинет вошла секретарша.

– Что за ужасный тип! – воскликнула она.

– Нет, не совсем, – возразил Уильям. – Он считает, что мы убили его партнёра по бизнесу, а теперь распродаём его компанию, не думая о персонале, не говоря уже о нём самом. И это как раз тогда, когда он доказал свои способности. В подобных обстоятельствах мистер Росновский проявил недюжинную вежливость. Должен признаться, я уже почти жалею, что совет не смог найти оснований для того, чтобы поддержать его.

Он посмотрел на секретаршу.

– Соедините меня с мистером Коэном.

18

Авель вернулся в Чикаго утром следующего дня, всё ещё разъярённый воспоминаниями о разговоре с Уильямом Каином. Он не слишком прислушивался к тому, что кричал мальчишка-газетчик на углу, подозвал такси и сел на заднее сиденье.

– Отель «Ричмонд», пожалуйста.

– А, вы из газеты? – спросил водитель, выезжая на Стэйт-стрит.

– Нет, а с чего вы так решили?

– Да потому что вы попросили отвезти вас в «Ричмонд». Сегодня все репортёры едут туда.

Авель не сумел вспомнить, какое мероприятие, запланированное на тот день в «Ричмонде», могло бы привлечь внимание прессы.

– Но если вы не газетчик, – продолжал водитель, – то, может, отвезти вас в другой отель?

– Но почему? – спросил Авель, ещё более озадаченный.

– Да, у вас была бы весёлая ночка, если бы вы заночевали в «Ричмонде». Он сгорел дотла.

Автомобиль повернул за угол, и Авель сразу увидел дымящиеся руины отеля «Ричмонд», полицейские и пожарные машины, обугленное дерево и воду, заливавшую улицу. Он вышел из машины и уставился на обгоревшие останки флагмана группы Дэвиса Лероя.

«Поляки сильны задним умом», – подумал Авель и, стиснув кулаки, пошёл к пожарищу, припадая на хромую ногу. Он не чувствовал боли, у него не осталось никаких чувств.

– Суки! – кричал он. – Мне случалось падать и ниже, и я справлюсь с вами со всеми! Немцами, русскими, турками, этой сукой Каином, а теперь ещё и с этим. Со всеми справлюсь. Никто не сломает Авеля Росновского.

Помощник управляющего увидел, как Авель размахивает руками возле такси, и поспешил к нему.

Авель заставил себя успокоиться.

– Персонал и постояльцы не пострадали?

– Нет, слава Богу. Отель был почти пуст, поэтому эвакуация не составила большой проблемы. Есть несколько легкораненых и обожжённых, им оказывают помощь в больнице, но ничего страшного.

– Хорошо, что хоть в этом повезло. Слава Богу, отель застрахован, кажется, на сумму более миллиона. Мы сможем обратить эту катастрофу в наше достояние.

– Нет, если то, что пишут в газетах, – правда.

– Что вы имеете в виду? – спросил Авель.

– Я бы предложил вам прочитать самостоятельно, босс.

Авель подошёл к газетному лотку и протянул два цента мальчишке, а тот вручил ему экземпляр «Чикаго Трибьюн». Поперёк первой полосы шли слова, которые объяснили ему всё:

«ОТЕЛЬ «РИЧМОНД» В ОГНЕ.

ЕСТЬ УКАЗАНИЯ НА ПОДЖОГ».

Авель потряс головой, желая сбросить видение, и вновь прочёл заголовок.

– Чего же ждать ещё? – прошептал он.

– У вас проблемы? – спросил мальчишка-газетчик.

– Да, есть немножко, – ответил Авель и вернулся к своему помощнику. – Кто ведёт полицейское расследование?

– Вон тот офицер, облокотившийся на полицейскую машину, – показал помощник на высокого худощавого человека, не по годам облысевшего. – Это лейтенант О'Молли.

– Ладно, – сказал Авель. – А теперь проследите, чтобы персонал разместился в пристройке, – я встречусь со всеми завтра в десять утра. На случай, если понадоблюсь кому-то до этого времени: я остановлюсь в отеле «Стивенс» до тех пор, пока не разберусь с этим делом.

– Есть, босс.

Авель подошёл к лейтенанту О'Молли и представился.

Высокому худому полицейскому пришлось слегка согнуться, чтобы обменяться рукопожатием с Авелем.

– А, долгожданный потерявшийся управляющий вернулся к обугленным останкам своего дома!

– Не вижу тут ничего весёлого, офицер, – сказал Авель.

– Извините. Здесь действительно нет ничего смешного. Просто ночь была длинной. Пойдёмте, выпьем чего-нибудь.

Полицейский взял Авеля за локоть и перевёл через Мичиган-авеню в кафе на углу. Там он заказал два молочных коктейля.

Авель засмеялся, когда перед ним поставили белую пенящуюся жидкость. Он никогда не пробовал такого в молодости, это был его первый коктейль.

– Я всё понимаю. В этом городе каждый нарушает закон и пьёт виски и пиво, – заметил детектив. – Поэтому должен хоть кто-то играть честно. Впрочем, так или иначе, сухой закон не будет существовать вечно, и тогда-то и начнутся мои проблемы, ведь гангстеры узнают, что я и в самом деле люблю молочные коктейли.

Авель вновь рассмеялся.

– А теперь – к вашим проблемам, мистер Росновский. Во-первых, должен сказать вам, что ваши шансы получить страховку по этому отелю не выше, чем у снежка – выжить в аду. Эксперты-пожарные перебрали то, что осталось от отеля, чуть ли не зубными щётками, – всё было пропитано керосином. Не было сделано даже попытки скрыть это. Следы керосина нашли повсюду на первом этаже. Достаточно было одной спички, чтобы превратить отель в фейерверк.

– Есть у вас предположения о том, кто мог сделать это?

– Позвольте вопрос. А у вас есть соображения о том, кто мог затаить неприязнь к отелю или к вам лично?

Авель фыркнул.

– Не менее пятидесяти человек, лейтенант. Я вышвырнул из отеля целый клубок змей, как только пришёл на работу. Могу составить для вас список, если это поможет.

– Думаю, поможет, но, судя по тому, что говорят люди на улице, он может мне и не понадобиться, – сказал лейтенант. – Впрочем, если к вам попадёт конкретная информация, дайте мне знать, мистер Росновский. Дайте мне знать, поскольку, предупреждаю вас, у вас там много врагов. – И он показал на запруженную людьми улицу.

– Что вы имеете в виду? – спросил Авель.

– Ходят разговоры, что это сделали вы, чтобы получить страховку, которая стала бы подспорьем в вашем положении, когда вы потеряли всё.

Авель подскочил на стуле.

– Успокойтесь, успокойтесь. Я знаю, что вы весь день были в Бостоне и – что более важно – в Чикаго у вас репутация человека, ставящего отели на ноги, а не поджигающего их. Но кто-то же спалил «Ричмонд» дотла, и, клянусь, я найду того, кто это сделал. – Он крутанулся на своём стуле. – За вами – коктейль, мистер Росновский. Когда-нибудь в будущем мне понадобятся ваши услуги.

Он улыбнулся девушке за кассой, отметив её стройные лодыжки и чертыхнувшись по адресу новой моды на длинные юбки, и протянул ей пятьдесят центов.

– Сдачи не надо, дорогая.

– Вот уж спасибо, так спасибо, – ответила девушка.

– Никто меня не ценит.

Авель засмеялся в третий раз, что ещё час назад было бы невозможно.

– Кстати, – продолжил лейтенант, пока они шли к двери, – вас ищет представитель страховой компании. Я не помню имени этого типа, но, полагаю, он вас скоро найдёт. Не бейте его. Разве можно его винить за то, что у него есть ощущение, будто вы тут замешаны? Держите меня в курсе, мистер Росновский. Мне понадобится поговорить с вами ещё раз.

Авель посмотрел вслед лейтенанту, исчезнувшему в толпе зевак, и медленно пошёл к отелю «Стивенс», где зарезервировал для себя номер. Администратор, разместивший большую часть постояльцев «Ричмонда», не мог сдержать улыбки от того, что ему довелось предоставить место и управляющему. Оказавшись в номере, Авель написал официальное письмо мистеру Уильяму Каину, где изложил все известные ему на тот момент подробности о пожаре. Он также сообщил ему, что собирается воспользоваться неожиданной свободой от собственных обязательств для того, чтобы осмотреть остальные отели группы. Авель не видел большого смысла в том, чтобы болтаться по Чикаго вокруг тлеющих углей «Ричмонда» в пустой надежде на то, что кто-то сможет подать ему руку помощи.

На следующее утро, получив в «Стивенсе» великолепный завтрак, – а Авель всегда приходил в хорошее настроение от завтраков, – он отправился на встречу с Кертисом Фентоном в банк «Континентал Траст», чтобы проинформировать того о позиции «Каин и Кэббот», или – точнее – о позиции Уильяма Каина. Авель также добавил, что ищет покупателя на группу «Ричмонд» за два миллиона долларов, хотя и понимал полную бессмысленность своего предложения.

– Этот пожар не играет нам на руку, но я посмотрю, что можно сделать, – сказал Фентон, и голос его звучал гораздо увереннее, чем того ожидал Авель. – Когда вы покупали у мисс Лерой двадцать пять процентов акций, я говорил вам, что эти отели – ценный актив и вы заключаете хорошую сделку. Именно так я думал тогда и, несмотря на катастрофу, не вижу причин менять своё мнение по этому поводу, мистер Росновский. Я уже в течение двух лет наблюдаю за тем, как вы управляете этим отелем, и, если бы решение зависело от меня лично, я бы оказал вам поддержку, но, боюсь, мой банк никогда не согласится на оказание помощи группе «Ричмонд». Мы слишком долго следили за результатами её финансовой деятельности и потому не верим в её будущее, а этот пожар стал последней соломинкой, которая сломала спину верблюду. Уж простите мне такую метафору. Однако у меня есть и иные связи, поэтому я попробую поискать среди них, возможно, они окажутся полезными. Возможно, у вас в городе больше поклонников, чем вам кажется, мистер Росновский.

После слов, сказанных лейтенантом О'Молли, Авель задумался о том, остались ли вообще у него в Чикаго друзья. Он поблагодарил Кертиса Фентона, вернулся в операционный зал банка и попросил кассира выдать ему со счёта отеля пять тысяч долларов наличными. Остальные утренние часы он провёл в пристройке для персонала «Ричмонда». Он выдал каждому сотруднику двухнедельное жалованье и сказал, что каждый, по крайней мере на месяц – или пока не найдёт другую работу, может остаться в пристройке. Затем Авель вернулся в «Стивенс», упаковал вещи, только что купленные взамен погибших в пожаре, и сделал последние приготовления для инспекции гостиничной сети «Ричмонд».

Он поехал на «Бьюике», купленном накануне катастрофы на фондовом рынке, на юг и начал с «Ричмонда» в Сент-Луисе.

Знакомство со всей сетью заняло почти месяц. Все отели без исключения управлялись из рук вон плохо и приносили одни убытки, но ни один, по мнению Авеля, не был безнадёжным. Все они были прекрасно расположены, некоторые – в лучших местах городов. Авель подумал, что старик Лерой, видимо, был прозорливее, чем его сын. Авель проверил страховой полис каждого отеля, – здесь всё было нормально. Когда он наконец доехал до «Ричмонда» в Далласе, то был уверен только в одном: тот, кому удастся купить эту сеть за два миллиона долларов, заключит прекрасную сделку. Как жаль, что у него не было этого шанса, ведь он точно знал, как добиться того, чтобы отели приносили прибыль.

По возвращении в Чикаго, спустя почти четыре недели, он опять поселился в «Стивенсе», где его дожидались несколько писем. Лейтенант О'Молли просил связаться с ним, равно как и Уильям Каин, Кертис Фентон и некий мистер Генри Осборн.

Авель начал с представителя закона и после короткого разговора с О'Молли по телефону согласился встретиться с ним в кафе на Мичиган-авеню. В ожидании лейтенанта Авель сидел на барном стуле спиной к стойке и смотрел на обугленный каркас отеля «Ричмонд». О'Молли опоздал на несколько минут, но извиняться не стал, а взгромоздился на стул рядом с Авелем.

– А почему мы опять встречаемся здесь? – спросил Авель.

– А за вами должок! – ответил лейтенант. – Ещё никому в Чикаго не удавалось зажать О'Молли молочный коктейль.

Авель заказал два коктейля: один гигантский и один обычный.

– И что вам удалось выяснить? – спросил Авель, подавая детективу две полосатые красно-белые соломинки.

– Ребята, эксперты из пожарной команды, были правы: это, несомненно, поджог. Мы арестовали одного типа, по имени Дезмонд Пэйси, который, оказывается, раньше был управляющим. Это было уже при вас, не так ли?

– Боюсь, что да.

– А почему вы так говорите?

– Я потребовал увольнения Пэйси за присвоение выручки. Он сказал, что поквитается со мной, даже если ему на это понадобится вся жизнь. Я не обратил внимания на его слова. Мне в жизни приходилось встречаться с достаточным количеством угроз, лейтенант, чтобы относиться к ним серьёзно, а уж тем более к угрозам такого существа, как Пэйси.

– Ну а я должен сказать, что мы отнеслись к нему серьёзно, так же, как и страховая компания, которая заявила мне, что не выплатит ни цента, пока не будет доказано, что между вами, Пэйси и пожаром нет никакой связи.

– Так и мне самому в данный момент больше всего нужно именно это, – сказал Авель. – А почему вы так уверены, что это Пэйси?

– Мы обнаружили его в травмпункте местной больницы в день пожара. Была рутинная проверка, мы опрашивали персонал больницы о тех, кто поступил в тот день с сильными ожогами. Нам повезло – а везение часто бывает нужно в нашей работе, ведь не все мы рождаемся Шерлоками Холмсами, – жена нашего сержанта, раньше работавшая официанткой в «Ричмонде», узнала бывшего управляющего. Ну, здесь даже я смог сложить два и два. Этот тип признался довольно быстро. Не то чтобы он хотел, чтоб его поймали, просто хотел, чтоб все знали, что это его личная бойня в день святого Валентина [10]. Ещё несколько минут назад я не понимал, кто был объектом его мести, а теперь знаю. Так что дело может быть закрыто, мистер Росновский.

Лейтенант присосался к соломинке и цедил коктейль до тех пор, пока булькающий звук из стакана не подсказал ему, что он всё выпил.

– Хотите ещё один?

– Нет, я, пожалуй, пропущу. У меня тяжёлый день впереди. – Он слез со стула. – Желаю удачи, мистер Росновский. Если вам удастся доказать ребятам из страховой компании, что вы не связаны с Пэйси, вы получите свои деньги. Когда дело будет передано в суд, я сделаю всё, что в моих силах. Не пропадайте.

Он пошёл к двери. Авель протянул официанту доллар, вышел на улицу и долго смотрел на пустырь, где ещё месяц назад стоял «Ричмонд». Затем повернулся и в глубокой задумчивости направился в «Стивенс».

В гостинице его ждало ещё одно послание от Генри Осборна, из которого по-прежнему не было ясно, кто он такой. Был только один способ выяснить это. Авель позвонил Осборну, и тот оказался инспектором по оценке ущерба страховой компании «Грейт Вестерн», где был застрахован чикагский «Ричмонд». Авель назначил ему встречу в полдень. Затем он позвонил Уильяму Каину в Бостон и рассказал о своей поездке по отелям группы.

– И я опять хочу сказать, мистер Каин, что мог бы превратить убытки этих отелей в прибыли, если бы банк дал мне время и оказал помощь. То, что я сделал в Чикаго, я мог бы сделать и в остальных городах – знаю это твёрдо.

– Вероятно, вы и в самом деле сможете, мистер Росновский, только, боюсь, не на деньги банка «Каин и Кэббот». Я хотел бы напомнить вам, что на поиски кредитора у вас осталось всего пять дней. Удачного дня, сэр.

– Сноб-белоручка! – сказал Авель в умолкнувшую телефонную трубку. – Я недостаточно утончён для твоих денег. Когда-нибудь, сука, ты…

Следующим пунктом в повестке дня Авеля был клерк из страховой компании Генри Осборн. Он оказался высоким человеком приятной наружности, с тёмными глазами и копной тёмных, уже начавших седеть волос. Его простые манеры пришлись по вкусу Авелю. Осборну нечего было добавить к рассказу лейтенанта О'Молли. Страховая компания «Грейт Вестерн» не собиралась выплачивать страховку, пока полиция не предъявит Дезмонду Пэйси обвинение в поджоге и пока не будет доказано, что Авель в нём никак не замешан. Генри Осборн проявил полное понимание проблемы.

– А у группы «Ричмонд» есть собственные средства, чтобы восстановить отель?

– Ни цента, – сказал Авель. – Остальные отели сети заложены по самую крышу, и банк настаивает на их продаже.

– А почему этим занимаетесь вы?

Авель рассказал, как ему достались акции группы, но не отели, в неё входящие. Генри Осборн был явно удивлён.

– Неужели банк сам не видит, как хорошо вы управляли этим отелем? Любой бизнесмен в Чикаго знает, что вы были первым управляющим, который принёс прибыль Дэвису Лерою. Я знаю, что банки переживают не лучшие времена, но даже им следует понимать, когда надо сделать исключение во имя их же собственного блага.

– Но не этот банк.

– «Континентал Траст»? – удивился Осборн. – Странно, я, конечно, всегда считал старину Кертиса Фентона несколько прижимистым, но ведь с ним вполне можно договориться.

– «Континентал» тут ни при чём. Отели принадлежат бостонскому банку «Каин и Кэббот».

Генри Осборн побелел.

– С вами всё в порядке? – спросил Авель.

– Да, всё нормально.

– А вы что, знаете «Каин и Кэббот»?

– Между нами?

– Естественно.

– Да, моей компании приходилось однажды иметь с ними дело. – Было видно, что Осборн колеблется. – А закончилось тем, что пришлось подавать на них в суд.

– Почему?

– Я не могу раскрывать подробности. Грязное дело. Можно просто сказать, что один из директоров оказался не совсем чист на руку и не обо всём рассказывал нам.

– Кто именно? – спросил Авель.

– А с кем пришлось иметь дело вам? – осведомился Осборн.

– С человеком по имени Уильям Каин.

Осборн снова заколебался.

– Будьте осторожны! – предупредил он. – Это самый злобный сукин сын в мире. Если хотите, я могу такое о нём порассказать, – но только пусть это останется строго между нами.

– Я, видимо, ещё раз переговорю с вами, мистер Осборн. У меня есть неоплаченный счёт к юному мистеру Каину за его отношение к Дэвису Лерою.

– Во всех делах, где замешан Уильям Каин, вы можете рассчитывать на мою помощь, – сказал Осборн, прощаясь. – Но пусть это останется строго между нами. А если суд постановит, что «Ричмонд» сжёг Дезмонд Пэйси и никто больше ему не помогал, компания выплатит вам компенсацию в тот же день.

– Возможно.

Авель вернулся в «Стивенс», решив закусить. На стойке администратора его ждало очередное письмо. Некий мистер Дэвид Макстон спрашивал, не может ли Авель встретиться с ним за ланчем в час дня.

– Дэвид Макстон, – вслух произнёс Авель, и дежурный администратор подняла на него глаза. – Откуда я знаю это имя? – спросил он удивлённую девушку.

– Он владелец этого отеля.

– А, вот как. Пожалуйста, передайте мистеру Макстону, что я с удовольствием встречусь с ним. – Авель посмотрел на часы. – И скажите, что я немного опоздаю.

Авель быстро прошёл в свой номер и сменил рубашку, размышляя о том, чего же Дэвид Макстон может хотеть от него.

Когда Авель зашёл, ресторан был полон. Старший официант проводил его к отдельному столику, спрятанному в нише, где в одиночестве сидел хозяин «Стивенса». Он поднялся навстречу Авелю.

– Я Авель Росновский, сэр.

– Да, я вас знаю, – сказал Макстон. – Хотя точнее будет сказать, что я знаю вас по вашей репутации. Садитесь же и давайте закажем еду.

Авель не мог не восхищаться Макстоном. Кухня и обслуживание были здесь ничуть не хуже, чем в нью-йоркской «Плазе». Если ему ещё доведётся управлять отелем в Чикаго, он сделает его даже лучше этого.

Появился старший официант с меню. Авель внимательно изучил свой экземпляр, вежливо отказался от первого и выбрал говядину, ведь это – самый быстрый способ узнать, не ошибся ли шеф-повар в выборе мясника. Макстон в меню не посмотрел вообще и выбрал лосося. Официант поспешил прочь.

– Вы, наверное, задаётесь вопросом, зачем я вас пригласил на обед, мистер Росновский.

– Полагаю, – сказал Авель, смеясь, – что вы собираетесь предложить мне возглавить ваш «Стивенс».

– Вы совершенно правы, мистер Росновский.

Теперь настала очередь смеяться Макстону.

Авель потерял дар речи. Даже прибытие официанта с тарелкой, на которой лежала нежнейшая говядина, не помогло. Макстон выжал на лосося несколько капель лимонного сока и продолжил:

– Мой управляющий через пять месяцев уходит на покой, отслужив верой и правдой двадцать два года, а вскоре после него уходит и помощник управляющего, так что мне нужна новая метла.

– Но здесь ведь и без того очень чисто, как мне кажется, – заметил Авель.

– Я всегда хочу, чтобы было ещё лучше, мистер Росновский. Мне не нравится стоять на месте. Я внимательно наблюдал за вами. Пока вы не вступили в управление «Ричмондом», его и гостиницей нельзя было назвать, – так, обычная ночлежка. А будь у вас ещё два-три года, вы могли бы составить конкуренцию «Стивенсу», если бы какой-то придурок не спалил отель до того, как вы смогли проявить себя.

– Картофель, сэр?

Авель поднял глаза на очень привлекательную молодую официантку. Она улыбалась ему.

– Нет, спасибо, – сказал он ей. – Что же, я весьма польщён, мистер Макстон, как вашими оценками, так и предложением.

– Я думаю, вам здесь понравится, мистер Росновский. «Стивенс» – прекрасный отель, а я намерен предложить вам для начала пятьдесят долларов в неделю и два процента от прибыли. Вы можете начинать, когда захотите.

– Мне понадобится несколько дней, чтобы обдумать ваше предложение, хотя, признаюсь, оно кажется мне заманчивым, – сказал Авель. – Но у меня ещё остались нерешённые проблемы по «Ричмонду».

– Зелёная фасоль, сэр? – Та же официантка и та же улыбка.

Лицо показалось ему знакомым. Быть может, она работала когда-то в «Ричмонде».

– Да, пожалуйста.

Она пошла дальше, а он смотрел ей вслед. Было в ней что-то необычное.

– А почему бы вам не остаться в отеле на несколько дней в качестве моего гостя? – спросил Макстон. – Вы сами увидите, как здесь всё работает. Вам будет легче принять решение.

– В этом нет необходимости, мистер Макстон. Всего один день в качестве гостя – и я уже знаю, как обстоят дела в отеле. Проблема в другом. В том, что я – владелец группы «Ричмонд».

На лице Макстона отразилось крайнее удивление.

– Не знал об этом, – сказал он. – Я думал, что теперь отелями владеет дочь Лероя.

– Это долгая история! – И Авель рассказал, как он стал хозяином группы. – Так что моя проблема очень проста, мистер Макстон. Мне надо найти два миллиона долларов и превратить сеть во что-то приличное.

– Понятно, – сказал Макстон и вопросительно посмотрел на пустую тарелку перед собой. Официант тут же убрал её.

– Хотите кофе? – Та же официантка. То же знакомое лицо. Авель начал нервничать.

– И вы говорите, что Фентон из «Континентал Траст» ищет покупателя от вашего имени, так?

– Да, уже почти месяц. Впрочем, сегодня во второй половине дня я узнаю, были ли его поиски успешными, хотя и не очень на это надеюсь.

– Но всё это чрезвычайно интересно. У меня и в мыслях не было, что группа «Ричмонд» ищет покупателя. Прошу вас проинформировать меня в любом случае.

– Конечно, – пообещал Авель.

– Сколько ещё времени даёт вам бостонский банк на то, чтобы найти два миллиона?

– Всего несколько дней, так что я не задержу вас с ответом на ваше предложение.

– Благодарю вас, – сказал Макстон. – Приятно было познакомиться, мистер Росновский. Я верю, вам понравится у нас. – Он тепло пожал руку Авелю.

– Спасибо, сэр!

По пути к выходу из ресторана Авель прошёл мимо той официантки, и она опять улыбнулась ему. Он подошёл к старшему официанту и спросил, как её имя.

– Извините, сэр, нам не разрешается раскрывать имена наших сотрудников клиентам, это противоречит политике компании. Если у вас есть жалобы, прошу вас рассказать об этом мне, сэр.

– Никаких жалоб! Наоборот, обед был превосходен.

Имея в кармане предложение работы, Авель более спокойно чувствовал себя перед встречей с Кертисом Фентоном. Он почти не сомневался, что банкир не нашёл покупателя, и тем не менее, в банк «Континентал Траст» он заходил уверенной поступью. Ему по душе пришлась идея стать управляющим лучшего отеля в Чикаго. Возможно, ему удастся сделать его лучшим отелем Америки. Когда он вошёл в здание банка, его тут же проводили в кабинет Кертиса Фентона. Высокий худощавый банкир – интересно, он каждый день носит один и тот же костюм или у него три одинаковых? – предложил Авелю сесть, и на его строгом лице появилась широкая улыбка.

– Мистер Росновский, рад видеть вас снова! Если бы вы зашли утром, у меня не было бы для вас никаких новостей, но буквально минуту назад я получил сообщение от заинтересованной стороны.

Сердце Авеля подпрыгнуло от удивления и радости. Он какое-то время молчал, а затем спросил:

– Вы можете сказать мне, кто это?

– Боюсь, что нет. Заинтересованная сторона строго-настрого приказала мне хранить её анонимность, поскольку сделка будет представлять собой частную инвестицию, которая могла бы привести к конфликту интересов с бизнесом его компании.

– Дэвид Макстон, – прошептал Авель еле слышно. – Благослови его Бог…

Кертис Фентон никак не отреагировал и продолжил:

– Я же сказал, мистер Росновский, я не могу…

– Всё нормально, всё нормально, – сказал Авель. – Как вы думаете, сколько времени понадобится, чтобы узнать, каковы предложения этого джентльмена и что он решил?

– Ну, сейчас я ничего не могу сказать, но, может быть, к понедельнику у меня будут известия для вас, так что, если вы случайно будете проходить мимо…

– Случайно проходить мимо? – удивился Авель. – Вы же решаете вопрос всей моей жизни.

– Ну, тогда давайте назначим точное время встречи утром в понедельник.

Авель пошёл назад в «Стивенс» по Мичиган-авеню. Начинало моросить, и он вдруг понял, что мурлычет модную песенку «Поющий под дождём». Он поднялся на лифте в свой номер, позвонил Уильяму Каину и попросил его об отсрочке до следующего понедельника, сказав, что нашёл покупателя. Каин с неохотой согласился.

– Вот сволочь! – повторил Авель несколько раз, повесив трубку. – Ну погоди немного, Каин! Ты ещё пожалеешь, что убил Дэвиса Лероя!

Авель сел на кровать, барабаня пальцами по дереву изголовья и размышляя о том, как ему провести время, оставшееся до понедельника. Он спустился в холл отеля. И опять эта девушка была там, теперь подавая чай в Тропическом саду. Любопытство Авеля взяло верх, он зашёл в зал и сел в дальнем углу. Она подошла к нему.

– Добрый день, сэр. Не хотите ли чаю?

– А ведь мы знакомы, не так ли? – спросил Авель.

– Да, Владек, знакомы.

Авель вздрогнул при упоминании этого имени и слегка покраснел. Он вспомнил, что её короткие светлые волосы когда-то были длинными и мягкими, а прикрытые глаза манили к себе.

– Ты Софья. Мы приплыли в Америку на одном корабле. Конечно же, ты ведь поехала в Чикаго. Что ты тут делаешь?

– Как видишь, я тут работаю. Хочешь чаю?

– Поужинаем вечером вместе?

– Не могу, Владек. Нам не разрешают встречаться с клиентами. Иначе нас тут же уволят.

– Но я не клиент, – возразил Авель. – Я старый друг…

– …который собирался приехать ко мне в Чикаго, как только устроится на новом месте, а когда приехал сюда, то и не вспомнил, что я здесь, – прибавила Софья.

– Всё так, всё так. Прости меня, Софья. Давай поужинаем вместе сегодня вечером. Ну хотя бы раз, – попросил Авель.

– Ну если только раз… – повторила она за ним.

– Встретимся в «Брангэйде» в семь. Тебе удобно?

Софья покраснела, услышав название. Это был один из самых богатых ресторанов в Чикаго, и она испытывала дрожь при мысли о том, чтобы работать там, не говоря уже о том, чтобы пойти туда в качестве гостя.

– Нет, давай найдём место поскромнее, Владек.

– Хорошо, где?

– Ты знаешь сосисочную на углу Сорок третьей улицы?

– Нет, не знаю, – признался он, – но я найду. В семь часов.

– В семь часов, Владек. Я буду рада. Кстати, а чаю не хочешь?

– Нет, спасибо, эту чашку я пропущу.

Софья улыбнулась и пошла дальше. Он несколько минут наблюдал за тем, как она подаёт чай. Она была гораздо красивее, чем образ в его памяти. Что ж, убивание времени до понедельника может оказаться не таким уж плохим занятием.

Сосисочная пробудила в нём самые тяжёлые воспоминания о его первых днях в Америке. В ожидании Софьи он потягивал лимонад и с профессиональным неодобрением наблюдал за тем, как официанты небрежно швыряли тарелки на столы. Он так и не смог определить, что именно ему не нравилось больше – обслуживание или кухня. Софья опоздала почти на двадцать минут, но вот она появилась в дверях, нарядная, в жёлтом платье с иголочки, коротком – по последней моде, и сразу было видно, насколько привлекательнее стала её фигура по сравнению с прежней худобой. Её серые глаза обшарили зал в поисках Владека, и розовые щёчки покраснели, когда она заметила, сколько мужских глаз на неё уставилось.

– Добрый вечер, Владек, – сказала она по-польски.

Авель поднялся и предложил ей стул у камина.

– Я так рад, что ты смогла прийти, – ответил он по-английски.

Она на секунду замешкалась и затем по-английски произнесла:

– Извини, я опоздала.

– Да я и не заметил. Выпьешь чего-нибудь?

– Нет, спасибо.

Они немного помолчали, а затем попытались заговорить одновременно.

– Я и забыл, какая ты красивая…

– А как дела…

Софья стыдливо улыбнулась, и Авелю захотелось прикоснуться к ней. Он сразу же вспомнил то желание, которое возникло в нём, когда он впервые увидел её более восьми лет назад.

– А как Джордж? – спросила она.

– Я не видел его уже более двух лет, – ответил Авель, которому вдруг стало стыдно. – Я был по горло занят в отеле здесь, в Чикаго, а потом…

– Я знаю, – сказала Софья, – кто-то поджёг его.

– Что же ты не заглянула, чтобы сказать «привет»?

– Я думала, что ты всё забыл, Владек, и, как видишь, оказалась права.

– А как ты меня узнала? – спросил Авель. – Я же так растолстел.

– Ну, не настолько… К тому же, твой серебряный браслет… – сказала она.

Авель посмотрел на запястье и рассмеялся.

– Я должен быть благодарен своему браслету за очень многое, а теперь он ещё и свёл нас вместе.

Она отвела глаза.

– А чем ты теперь занимаешься, оставшись без дел?

– Ищу работу, – ответил Авель, не желая открывать ей тот факт, что ему предложено место в «Стивенсе».

– Скоро в «Стивенсе» откроются хорошие вакансии. Мне сказал об этом мой приятель.

– Тебе сказал об этом твой приятель? – с болью повторил Авель каждое слово.

– Да. Отелю скоро потребуется новый помощник управляющего. Почему бы тебе не подать заявление? Уверена, у тебя хорошие шансы получить место, Владек. Я всегда знала, что ты добьёшься успеха в Америке.

– Да, можно и подать, – согласился Авель. – Как мило, что ты подумала про меня. А почему заявление не подаёт твой приятель?

– О, нет, он слишком молод, чтобы его приняли во внимание. Он всего-навсего официант в ресторане, как и я.

Авелю захотелось поменяться с ним местами.

– Ну что, закажем ужин? – предложил он.

– Я не привыкла ужинать не дома, – сказала Софья. Она уставилась в меню и замолчала в нерешительности. Внезапно Авель понял, что Софья так и не научилась читать по-английски, и заказал и себе, и ей.

Она ела с удовольствием, нахваливая непритязательную пищу. Её безоглядное счастье понравилось ему куда больше, чем утончённая изысканность Мелани. Они поведали друг другу, как прожили это время в Америке. Софья последние шесть лет проработала в «Стивенсе»: начав горничной, она была повышена до официантки. Авель рассказывал ей о своих приключениях, пока она не взглянула на его часы.

– Посмотри на время, Владек! – воскликнула она. – Уже четверть двенадцатого, а мне завтра в шесть утра надо подавать первые завтраки.

Авель и не заметил, как пролетели четыре часа. Он мог бы проговорить с ней всю оставшуюся ночь, радуясь её бесхитростному счастью.

– Могу я видеть тебя ещё, Софья? – спросил он, когда они возвращались в «Стивенс», идя под руку.

– Если хочешь, Владек.

Они остановились у служебного входа в отель.

– Здесь я захожу в отель, – сказала она. – А если ты станешь помощником управляющего, тебе будет разрешено заходить через парадную дверь.

– Тебе не трудно будет называть меня Авелем? – спросил он.

– Авель? – повторила она, будто пробуя это имя на вкус. – Но ведь тебя зовут Владек.

– Раньше звали так, теперь зовут по-другому. Меня зовут Авель Росновский.

– Авель… Странное имя, но тебе идёт, – сказала она. – Спасибо за ужин, Авель. Было здорово увидеть тебя снова. Спокойной ночи.

– Спокойной ночи, Софья.

Она прошла через служебный вход. Он посмотрел ей вслед и медленно двинулся за угол, чтобы войти через главный подъезд. Внезапно – и уже не в первый раз в своей жизни – он почувствовал себя очень одиноким.

Все выходные Авель думал о Софье, и перед его глазами вставали картины, с нею связанные: вонючая каюта третьего класса, очереди растерянных иммигрантов на Эллис-Айленд и – самое главное – их короткая, но страстная близость в спасательной шлюпке. Он завтракал, обедал и ужинал только в ресторане гостиницы, чтобы быть ближе к ней и чтобы поглядеть на её приятеля. Авель заранее составил мнение, что тот окажется молодым и прыщавым. Авель считал, что соперник будет прыщавым, он надеялся на это, и соперник действительно оказался прыщавым. Но, к сожалению, он оказался самым красивым мальчиком среди официантов, и прыщики не могли испортить впечатление.

Авель хотел пригласить Софью куда-нибудь в субботу, но она весь день работала. Однако ему удалось сопроводить её в церковь в воскресенье утром, где он со смешанным чувством ностальгии и досады слушал польского священника, распевавшего незабываемые слова мессы. Авель впервые за долгое время, отделяющее его от жизни в замке барона, оказался в церкви. С тех пор ему пришлось пережить жестокие испытания, которые делали невозможной его веру в любой Божий промысел. Однако он дождался и награды: когда они вместе возвращались из церкви, Софья опять позволила ему взять её под руку.

– И что ты надумал насчёт «Стивенса»? – осведомилась она.

– Завтра утром я узнаю, каково их окончательное решение.

– О, я так рада, Авель! Я уверена, что из тебя выйдет отличный помощник управляющего.

– Спасибо, – сказал Авель, вдруг осознавший, что они говорят о разных вещах.

– Не поужинаешь вечером со мной и моими кузинами? – спросила Софья. – Я все воскресные вечера провожу с ними.

– Конечно, буду только рад.

Кузины Софьи жили рядом с той самой сосисочной в центре города и были крайне удивлены, когда она приехала к ним с польским другом, который управлял собственным «Бьюиком». Семья – так называла их Софья – состояла из двух сестёр – Кати и Янины и Катиного мужа Янека. Авель подарил сёстрам по охапке роз, а затем на отличном польском языке ответил на все их вопросы относительно своего будущего. Софья была явно сконфужена, но Авель понимал, что подобные вопросы были бы заданы любому новичку в американско-польской семье. Он постарался не выпячивать свои успехи, достигнутые с тех пор, когда он перестал работать в мясной лавке, и видел, что Янек не сводит с него ревнивого взгляда. Катя подала на стол блюда польской кухни: пироги и бигос, которые Авель с таким удовольствием ел пятнадцать лет назад. Он перестал обращать внимание на Янека – это было бесполезно – и постарался понравиться сёстрам. Похоже, ему это удалось. Но им, наверное, и тот прыщавый юнец понравился. Нет, не мог он им понравиться, ведь он даже не поляк. А может быть, поляк: ведь Авель не знал его имени и не слышал, как он говорит.

На пути назад в «Стивенс» Софья, слегка кокетничая, спросила его, считается ли безопасным вождение автомобиля одной рукой, держа во второй руку девушки. Авель засмеялся и весь путь до гостиницы держал обе руки на руле.

– У тебя будет время увидеться со мной завтра? – спросил он.

– Надеюсь, что да, Авель, – сказала она. – Возможно, к тому времени ты уже будешь моим начальником. В любом случае, желаю удачи.

Он улыбнулся своим мыслям, наблюдая, как она исчезает в служебном входе. Он задумался над тем, как она отреагирует, когда узнает, какие последствия будут иметь завтрашние решения.

– Помощник управляющего, – сказал он вслух, ложась в кровать, и рассмеялся. Он сбросил, как всегда, подушку на пол и попытался забыть о Софье, размышляя о том, какие новости сообщит ему завтра Кертис Фентон.

На следующее утро он проснулся за несколько минут до пяти. В комнате было ещё темно, он попросил принести утренний выпуск «Трибьюн» и отправился на прогулку по газетным заголовкам финансового отдела. К открытию ресторана в семь часов утра он был одет и готов к завтраку. Софьи не было видно в ресторане в то утро, зато прыщавый юнец был на месте, и Авель счёл это плохой приметой. После завтрака он вернулся в номер, так и не узнав, что Софья появилась в зале спустя всего пять минут после его ухода. Глядя в зеркало, он в двадцатый раз поправил галстук и вновь посмотрел на часы. Он подсчитал, что если пойдёт не спеша, то доберётся до банка как раз к тому моменту, когда его двери откроются. На самом же деле он явился за пять минут до открытия и ещё раз обошёл квартал, бесцельно рассматривая в витринах магазинов ювелирные украшения, новые радиоприёмники и нарядную одежду. Сможет ли он когда-нибудь позволить себе такую?! Он снова подошёл ко входу в банк в четыре минуты десятого.

– Мистер Фентон сейчас занят. Вы зайдёте через полчаса или предпочитаете подождать? – спросил секретарь.

– Я зайду попозже, – сказал Авель, не желавший выказывать своё волнение.

Это были самые долгие тридцать минут за всё его пребывание в Чикаго. Он изучил витрины каждого магазина на Ла-Саль-стрит, даже магазинов женской одежды, которые напомнили ему о Софье.

Наконец он вернулся в «Континентал Траст», и секретарь сообщил ему:

– Мистер Фентон готов принять вас.

Авель вошёл в кабинет управляющего банком, чувствуя, как у него вспотели ладони.

– Доброе утро, мистер Росновский. Садитесь, пожалуйста.

Кертис Фентон достал из стола папку с документами, на обложке которой Авель увидел гриф «Конфиденциально».

– Итак, – начал Фентон, – надеюсь, вам понравятся новости, которые я сообщу. Мой заинтересованный доверитель намерен пойти вам навстречу и купить отели на условиях, которые я не могу назвать иначе как выгодными…

– О боже!

Кертис Фентон притворился, что не расслышал, и продолжил дальше:

– …более того, весьма выгодными. Он берёт на себя ответственность за полное погашение двухмиллионного долга мистера Лероя и одновременно учреждает новую акционерную компанию на паях с вами, где доли будут поделены как сорок на шестьдесят, причём сорок процентов будут принадлежать вам, а шестьдесят – ему. Ваши сорок процентов, равные восьмистам тысячам долларов, будут рассматриваться как заём, предоставленный вам новой компанией на срок не более десяти лет под четыре процента годовых. Он может быть возвращаем из прибылей новой компании, на тех же условиях. Иными словами, если компания за год даст прибыль в размере сто тысяч долларов, сорок тысяч долларов из этой суммы пойдёт на погашение вашего долга плюс четыре процента годовых. Если вы погасите долг в восемьсот тысяч долларов за срок не выше десяти лет, вам будет предоставлен однократный опцион, позволяющий выкупить остальные шестьдесят процентов компании ещё за три миллиона долларов. Такая сделка даст моему доверителю отличный возврат его инвестиций, а вам – возможность безраздельно владеть группой «Ричмонд».

Помимо этого, вам назначается жалованье в три тысячи долларов в год и должность президента группы на правах повседневного управления отелями. Вас просят обращаться ко мне только по финансовым вопросам. Мой доверитель поручает мне докладывать обо всём ему лично, он же вводит мою кандидатуру в совет директоров новой группы «Ричмонд», чтобы представлять там его интересы. Сам я буду только счастлив выполнить это условие. Мой клиент не хочет участвовать в деле персонально. Как я уже говорил, в этой сделке может возникнуть конфликт профессиональных интересов, и, я уверен, вы прекрасно понимаете, о чём речь. Он также настаивает на том, чтобы вы никогда не предпринимали попыток узнать, кто он. Он даёт вам четырнадцать дней на обдумывание своих условий, об обсуждении которых не может быть и речи. И в этом я тоже должен согласиться с ним, поскольку условия и в самом деле более чем прекрасные.

Авель лишился дара речи.

– Умоляю вас, скажите же хоть что-нибудь, мистер Росновский.

– Мне не нужно четырнадцати дней, чтобы принять решение, – произнёс наконец Авель. – Я согласен на все условия вашего клиента. Пожалуйста, поблагодарите его и скажите, что я безусловно выполню его просьбу об анонимности.

– Вот и прекрасно! – Фентон позволил себе слабую улыбку. – Теперь ещё несколько уточнений. Счета всех отелей будут переведены в филиалы банка «Континентал Траст», а главный счёт группы будет находиться здесь, под моим прямым контролем. Я, в свою очередь, буду получать тысячу долларов в год в качестве одного из директоров новой компании.

– Я очень рад, что и вы получите что-то от этой сделки, – сказал Авель.

– Простите, что?

– Буду рад работать с вами, мистер Фентон.

– Ваш кредитор разместил на счету нашего банка двести пятьдесят тысяч долларов, которые вы можете использовать на цели повседневного финансирования работы отелей в ближайшие несколько месяцев. Эта сумма тоже рассматривается как заём под четыре процента. Вам следует уведомить меня, если её будет недостаточно для вашей деятельности. Но я считаю, что вам следует удовлетвориться названной суммой, поскольку это существенно укрепит вашу репутацию в глазах моего доверителя.

– Я непременно учту это обстоятельство, – произнёс Авель строгим голосом, подражая интонации банкира.

Кертис Фентон открыл ящик стола и достал огромную кубинскую сигару.

– Вы курите?

– Да, – ответил Авель, ни разу в жизни не куривший сигар.

Он прокашлял всю дорогу до «Стивенса». В холле гостиницы в позе собственника стоял Дэвид Макстон. Авель с облегчением потушил сигару и подошёл к нему.

– Мистер Росновский, вы выглядите чрезвычайно довольным.

– Так оно и есть, мне только жаль, что я не смогу работать у вас в качестве управляющего.

– Тогда я рад за вас. Но, если честно, эта новость не удивляет меня.

– Спасибо вам за всё! – Авель постарался вложить максимум чувства в небольшую фразу и взгляд, которым он её сопроводил.

Он оставил Дэвида Макстона и прошёл в ресторан в поисках Софьи, но она уже сменилась. Авель поднялся в свой номер и позвонил в «Каин и Кэббот». Секретарь соединила его с Уильямом Каином.

– Мистер Каин, я нашёл возможность собрать деньги, необходимые для того, чтобы стать владельцем группы «Ричмонд». Мистер Кертис Фентон из «Континентал Траст» позвонит вам сегодня во второй половине дня и расскажет подробности. Так что необходимость продавать отели на открытых торгах отпадает.

Наступило короткое молчание. Авель с удовольствием подумал о том, насколько убийственной стала эта новость для Каина.

– Спасибо, что сообщили мне об этом, мистер Росновский. Известие о том, что вы нашли источник финансирования, доставило мне огромную радость – вот всё, что я могу сказать по этому поводу. Желаю вам всяческих успехов в будущем.

– А вот я не могу пожелать вам того же, мистер Каин.

Авель повесил трубку, лёг на кровать и задумался о своём будущем.

– Когда-нибудь, – обратился он к потолку, – я куплю твой сраный банк и заставлю тебя выброситься из номера на двенадцатом этаже.

Он опять поднял трубку и попросил телефонистку соединить его с Генри Осборном из страховой компании «Грейт Вестерн».

19

Уильям положил трубку на рычаг. Разговор с задиристым Авелем Росновским его скорее позабавил, чем рассердил. Он сожалел о том, что не смог убедить банк оказать поддержку этому коротышке-поляку, так сильно верящему в собственные силы и способность вытащить группу «Ричмонд». Уильям выполнил оставшуюся часть своих обязанностей и проинформировал финансовый комитет банка о том, что Авель Росновский нашёл источник финансирования, затем подготовил необходимые по закону документы о передаче отелей и, наконец, закрыл банковское досье на группу «Ричмонд».

Уильям был рад, когда Мэттью спустя несколько дней приехал в Бостон, чтобы занять место управляющего департаментом инвестиций банка. Чарльз Лестер не делал секрета из того, что любой профессиональный опыт, полученный в конкурирующей корпорации, не пойдёт во вред юноше в его долгосрочной подготовке к месту председателя совета директоров банка Лестера. Нагрузка Уильяма в банке сразу же уменьшилась наполовину, но увеличилась в других областях. Несмотря на притворные протесты Уильяма, Мэттью таскал его на теннисный корт или в бассейн при каждом удобном случае, и только предложение совершить лыжную прогулку в Вермонт наткнулось на решительное «нет» Уильяма. Впрочем, эта внезапно возросшая активность, по крайней мере, скрашивала одиночество Уильяма и нетерпеливое ожидание приезда Кэтрин.

Мэттью выражал откровенное недоверие.

– Хотел бы я посмотреть на женщину, которая может заставить Уильяма Каина грезить наяву на совете директоров, когда там идёт обсуждение вопросов об инвестициях в золото.

– Подожди, пока ты не увидишь её. Я думаю, тогда ты согласишься, что она – более достойный объект для инвестиций, чем золото.

– Верю! Только не хотел бы я быть на месте того, кто сообщит об этом Сьюзен. Она до сих пор думает, что ты единственный мужчина в мире.

Уильям засмеялся. Ему это и в голову не приходило. Небольшая пачка писем от Кэтрин, увеличивающаяся с каждой неделей, хранилась в запертом ящике рабочего стола Уильяма в Красном доме. Он перечитывал письма снова и снова и скоро выучил почти наизусть. Наконец пришло и то, которого он так ждал:

Бакхерст-парк 14 февраля 1930 года

Дражайший Уильям!

Я наконец всё упаковала, а также распродала, раздала или иным образом избавилась от всего, что здесь оставалось, и девятнадцатого числа отправляюсь в Бостон как лягушонка в коробчонке. Мне немного страшно от мысли, что я снова увижу тебя. Что, если волшебные чары рассеются как мираж на зимнем холоде Восточного побережья? О боже, надеюсь, что нет. Не знаю, как бы я пережила эти месяцы одиночества, если бы не ты.

Люблю,

Кэтрин.

Вечером за день до прибытия Кэтрин Уильям пообещал себе, что не будет предпринимать никаких поспешных шагов, о которых кто-нибудь из них впоследствии мог бы пожалеть. Он сказал Мэттью, что не в состоянии оценить, до какой глубины дошли её чувства к нему, ведь она всё ещё находилась под впечатлением от смерти мужа.

– Не говори глупостей! – воскликнул Мэттью. – Ты влюбился, так признай, что это факт.

Но увидев Кэтрин на вокзальной платформе, Уильям – от радости видеть её лицо – забыл все свои страхи. Он продрался к ней через толпу пассажиров на перроне и обнял её так крепко, что она не могла вздохнуть.

– Добро пожаловать домой, Кэтрин!

Уильям хотел поцеловать её, но она отстранилась. Он удивился.

– Уильям, по-моему, ты ещё не знаком с моими родителями.

В тот вечер он отобедал с её семьёй и в дальнейшем встречался с Кэтрин каждый раз, когда ему удавалось сбежать от банковской рутины или теннисной ракетки Мэттью. После того как Мэттью познакомился с Кэтрин, он предложил Уильяму все свои золотые акции в обмен на неё.

– Я никогда не продаю ниже настоящей цены.

– Тогда, прошу, скажи, – потребовал Мэттью, – где можно найти такую же драгоценность, как Кэтрин?

– В отделе по ликвидациям, где же ещё! – ответил Уильям.

– Быстро обращай её в свой актив, Уильям, поскольку, если ты будешь тянуть, это сделаю я, обещаю.

Общие потери банка «Каин и Кэббот» составили в 1929 году более семи миллионов долларов, что представляло собой среднюю цифру по стране для банков подобного уровня. Многие вообще разорились, и Уильям вынужден был в течение всего 1930 года проводить ограниченные операции с акциями, что сильно затрудняло его деятельность.

Когда президентом США был избран Франклин Рузвельт, он пришёл к власти под лозунгами спасения, восстановления и реформ, и Уильям поначалу боялся, что «Новый курс» не сулит больших выгод банку «Каин и Кэббот». Бизнес восстанавливался медленно, и Уильям, расширяя свою деятельность, должен был с исключительным тщанием планировать каждый свой шаг.

Тем временем Тони Симмонс, который всё ещё возглавлял лондонский филиал, расширил сферу деятельности и принёс «Каин и Кэббот» значительную прибыль за два первых года своего пребывания в должности. Его результаты выглядели особенно разительно на фоне результатов Уильяма, который за тот же период едва смог выйти без убытков.

Во второй половине 1932 года Алан Ллойд вызвал Тони Симмонса в Бостон, чтобы тот выступил на совете директоров с подробным отчётом о работе лондонского филиала банка. По приезде Тони сразу же объявил о своём намерении баллотироваться в председатели совета директоров, когда Алан Ллойд уйдёт на пенсию через пятнадцать месяцев. Уильяма такое заявление застало врасплох, он ведь сбросил со счетов шансы Симмонса, когда тот, несколько подпортив себе репутацию, скрылся в туманном Лондоне. Теперь Уильяму казалось несправедливым, что это пятнышко на репутации было смыто не стараниями Симмонса, а просто тем фактом, что экономика Англии сохранила больше факторов роста и оказалась менее парализованной, чем американская за тот же период.

Тони вернулся в Лондон, чтобы проработать ещё один успешный год, а по возвращении в лучах славы обратился к совету с объявлением о том, что отчётность за год показала прибыль в размере более миллиона долларов – новый рекорд. Уильям вынужден был докладывать о существенно меньших успехах в течение того же периода. Внезапный возврат Тони Симмонса на место фаворита оставил Уильяму всего несколько месяцев, за которые он должен был убедить совет в том, что следует поддержать его кандидатуру. Позднее наступательный порыв его оппонента было уже не остановить.

Кэтрин часами выслушивала жалобы Уильяма, время от времени вставляя слова понимания и сочувствия или порицая его за излишний драматизм. Мэттью, действуя в качестве глаз и ушей Уильяма, сообщал, что голоса, скорее всего, разделятся пятьдесят на пятьдесят, и водораздел пройдёт по линии между теми, кто считают, что Уильям слишком молод, чтобы занимать такой ответственный пост, и теми, кто всё ещё считают Тони Симмонса виновным в том, что банк в 1929 году понёс столь серьёзные потери. Большинство членов совета директоров, из числа не занимающих никаких постов в банке и в силу этого не работающих с Уильямом непосредственно, считали разницу в возрасте между двумя претендентами решающим фактором. Мэттью снова и снова слышал слова о том, что «время Уильяма ещё придёт».

Однажды он сыграл перед Уильямом роль змия-искусителя:

– С твоей долей в капитале банка, Уильям, ты можешь уволить весь совет директоров, набрать новый по своему усмотрению и избраться председателем.

Уильям слишком хорошо знал о таком способе достичь вершин, но уже отказался от подобной тактики, не желая даже рассматривать её всерьёз: он хотел стать директором исключительно на основании личных заслуг. В конце концов, именно так добился своего поста его отец, да и Кэтрин не ожидала от него иного.

2 января 1934 года Алан Ллойд направил каждому члену совета директоров циркулярное письмо с извещением о собрании по случаю его шестьдесят пятого дня рождения. Единственным пунктом повестки дня будет избрание его преемника. По мере приближения решающего дня голосования Мэттью приходилось всё чаще работать в отделе по инвестициям в одиночку, а Кэтрин кормила их обоих, пока они вновь и вновь обсуждали последние перемены в ходе кампании. Мэттью не жаловался на дополнительную нагрузку, которая легла на его плечи, пока Уильям часами просиживал за составлением планов по завоеванию заветной должности. А Уильям понимал, что Мэттью ничего не выиграет от его успеха, поскольку однажды возглавит банк своего отца в Нью-Йорке, и это – гораздо интереснее, чем предложение «Каин и Кэббот». Но Уильям надеялся, что придёт время и он сможет отплатить Мэттью тем же за его беззаветную поддержку.

На шестьдесят пятый день рождения Алана Ллойда собрались все семнадцать членов совета директоров. Вначале председатель произнёс прощальную речь, длившуюся всего четырнадцать минут, но Уильяму показалось, что она никогда не кончится. Тони Симмонс нервно барабанил авторучкой по жёлтому блокноту, лежавшему перед ним, время от времени поглядывая на Уильяма. Никто из них двоих не слышал Алана Ллойда. Наконец Алан сел под громкие аплодисменты, то есть настолько громкие, насколько это могут позволить себе бостонские банкиры. Когда они стихли, Алан Ллойд в последний раз встал со стула в качестве председателя.

– Итак, джентльмены, мы должны избрать моего преемника. Совету представлены два выдающихся кандидата: начальник нашего заокеанского отделения мистер Энтони Симмонс и начальник американского отделения по инвестициям мистер Уильям Каин. Они оба прекрасно вам известны, джентльмены, и я не хочу пускаться в подробности, рассказывая об их заслугах. Вместо этого я прошу каждого кандидата обратиться к совету с изложением своего ви́дения перспектив банка «Каин и Кэббот» в случае его избрания председателем совета директоров.

Первым поднялся Уильям, – так решил жребий, брошенный претендентами прошлым вечером. Уильям Каин обратился к присутствующим с двадцатиминутной речью, заявив, что направит свою энергию в новые области приложения капитала, где банк ещё не пытался работать. Он, в частности, хотел расширить базу деятельности, выбраться из депрессивной Новой Англии и перенести внимание на центр банковской активности, который, по его мнению, находился теперь в Нью-Йорке. Уильям также упомянул о возможности учреждения акционерной компании, которая должна будет специализироваться на коммерческих кредитах, на что более умудрённые годами члены совета только недоверчиво покачали головами. Он хотел, чтобы банк проводил экспансионистскую политику, конкурировал с новым поколением финансистов, которые ведут сегодня Америку за собой, с тем чтобы «Каин и Кэббот» вошёл во вторую половину двадцатого века в качестве крупнейшего финансового института Соединённых Штатов. Когда Уильям сел, то с удовлетворением услышал одобрительные шепотки; в целом его речь произвела благоприятное впечатление.

Тони Симмонс выступил за более консервативную политику: в течение следующих нескольких лет банку следует укрепить свои позиции, работать только в тщательно выбранных областях и придерживаться традиций банковского дела, которые и завоевали «Каин и Кэббот» его нынешнюю репутацию. Симмонс сказал, что сделал выводы из катастрофы и свою главную задачу видит в обеспечении банку «Каин и Кэббот» возможности вообще войти во вторую половину двадцатого века. Реплика вызвала смех в зале. В конце Тони тактично, но уверенно заявил, что Уильям и сам знает, что он слишком молод, чтобы соответствовать этой должности. Когда Тони сел, Уильям не мог сказать, куда склоняется совет директоров.

Алан Ллойд проинформировал собрание, что ни он, ни оба претендента голосовать не будут. Четырнадцать голосующих членов совета получили бюллетени, которые они заполнили и передали Алану, и тот, выступая в качестве председателя счётной комиссии, начал медленно их пересчитывать. Уильям вдруг обнаружил, что не может поднять глаз от исчерченного им вдоль и поперёк блокнота, на странице которого ясно отпечаталась его вспотевшая ладонь. Когда Алан закончил подсчёт и огласил результаты – шесть за Каина и шесть за Симмонса при двух воздержавшихся, – по залу пробежал шумок. Между членами совета начались разговоры вполголоса, и Алан призвал к спокойствию, а Уильям глубоко вздохнул, и его вздох был отчётливо слышен в наступившей тишине.

Алан выдержал паузу и сказал:

– Я полагаю, что в сложившихся обстоятельствах будет уместным провести повторное голосование. Если кто-то из воздержавшихся членов совета найдёт основания поддержать того или иного кандидата, то это может дать возможность одному из претендентов одержать победу.

Опять были розданы бюллетени. На этот раз Уильям не мог даже взглянуть на голосующих, он только слушал скрип стальных перьев по бумаге. Алан снова собрал бюллетени. Медленно открывая каждый из них, теперь он громко называл имена по мере прочтения.

– Уильям Каин.

– Энтони Симмонс, Энтони Симмонс, Энтони Симмонс.

Три – один в пользу Тони Симмонса.

– Уильям Каин. Уильям Каин.

– Энтони Симмонс.

– Уильям Каин. Уильям Каин. Уильям Каин.

Шесть – четыре в пользу Уильяма.

– Энтони Симмонс. Энтони Симмонс.

– Уильям Каин.

Семь – шесть в пользу Уильяма.

Уильяму показалось, что он не может вдохнуть, а Алану Ллойду понадобилась вечность, чтобы вскрыть последний бюллетень.

– Энтони Симмонс, – объявил он. – Голоса разделились семь на семь.

Уильям знал, что теперь Алан Ллойд вынужден будет принять участие в голосовании, и хотя тот никому не говорил о своих предпочтениях, Уильям всегда исходил из того, что, если голосование зайдёт в тупик, Алан поддержит его против Тони Симмонса.

– Поскольку голосование дважды не дало результатов и поскольку, как я понимаю, никто из членов совета не намерен изменить своё решение, я должен отдать свой голос за того кандидата, который, по моему мнению, достоин стать моим преемником в качестве председателя совета директоров «Каин и Кэббот». Я знаю, что нахожусь в незавидном положении, но не вижу другой альтернативы, кроме как назвать имя нового председателя. Этот человек – Тони Симмонс.

Уильям не мог поверить своим ушам, Симмонс был шокирован не меньше. Он под аплодисменты поднялся, поменялся с Аланом Ллойдом местами и впервые обратился к собравшимся в качестве нового председателя совета директоров банка «Каин и Кэббот». Он поблагодарил совет за поддержку и дал высокую оценку тому факту, что Уильям не воспользовался своими сильными финансовыми и семейными возможностями, чтобы оказать давление на членов совета при голосовании. Он пригласил Уильяма занять пост вице-председателя совета директоров, а Мэттью Лестера – заменить Алана Ллойда на посту директора отдела. Оба предложения были единогласно одобрены.

Уильям сидел, уставившись на портрет отца. Он чувствовал, что подвёл его.

20

Авель потушил сигару второй раз и поклялся, что не закурит больше ни одной, пока полностью не рассчитается за два миллиона долларов, нужные ему для установления полного контроля над группой «Ричмонд». Нельзя было расслабляться за сигарой, когда индекс Доу-Джонса опустился до низшего предела, а во всех крупных городах Америки выстроились очереди за бесплатным супом. Авель уставился в потолок и стал размышлять над тем, что и в какой последовательности ему следует сделать. В первую очередь надо сохранить лучшие кадры персонала «Ричмонда» в Чикаго.

Он поднялся с кровати, надел пиджак и отправился в пристройку для персонала, где жило большинство сотрудников, не сумевших найти работу. Авель нанял всех, кому доверял, а тем из них, кто был готов уехать из Чикаго, предоставил работу в одном из десяти других отелей. Он каждому разъяснил свою позицию: в период нынешней рекордной безработицы их рабочие места гарантированы только в том случае, когда отели дают прибыль и пока они её дают. Он считал, что остальные отели группы управляются такими же мошенниками, которые хозяйничали в старом «Ричмонде» в Чикаго, хотел изменить это положение, и изменить быстро. Авель направил трёх своих помощников в отели «Ричмонд» в Далласе, Цинциннати и Сент-Луисе и назначил новых помощников управляющих в остальные семь отелей – в Хьюстоне, Мобиле, Чарльстоне, Атланте, Мемфисе, Новом Орлеане и Луисвилле. Первоначально все отели Лероя располагались на Юге и Среднем Западе, включая и чикагский «Ричмонд» – единственный, который Лерой построил сам. Понадобились три недели, чтобы сотрудники чикагского «Ричмонда» освоились на новых местах.

Авель решил устроить свой кабинет в пристройке «Ричмонда», а на её первом этаже открыл ресторанчик.

Имело смысл остаться рядом со своим заимодавцем и его банкиром, а не уезжать в один из отелей на Юге. Более того, в Чикаго была Софья, и Авель чувствовал, что рано или поздно она бросит своего прыщавого юнца и влюбится в него, – Софья была единственной из известных ему женщин, с кем он чувствовал себя уверенно и спокойно. Уезжая в Нью-Йорк в поисках новых профессиональных кадров, он добился от неё обещания, что она больше не будет встречаться со своим прыщавым приятелем.

«Пусть остаётся прыщавым, – подумал Авель про себя, – но уже не её приятелем».

В ту ночь они впервые занимались любовью и спали вместе. Она оказалась мягкой, весёлой и восхитительной.

Внимательная забота и нежные, опытные руки Авеля удивили Софью.

– Сколько же у тебя было девушек после «Чёрной стрелы»? – спросила она, смеясь.

– Ни одной, которая была бы мне интересна, – ответил он.

– Однако достаточно, чтобы ты забыл меня.

– Я никогда не забывал тебя, – соврал он и наклонился, чтобы поцеловать её, ведь другого способа прекратить подобный разговор он не знал.

Приехав в Нью-Йорк, Авель в первую очередь попытался отыскать Джорджа и нашёл его, безработного, живущего на чердаке дома на восточном конце Третьей улицы. Авель уже и забыл, что на свете существуют такие дома, где живут по двадцать семей, где в каждой комнате стоит запах испорченной пищи, в туалетах не работают сливные бачки, а каждая кровать занята двадцать четыре часа в сутки: на ней посменно спят трое. Пекарня, где работал Джордж, закрылась, и дяде Джорджа пришлось искать работу на большом мукомольном комбинате в пригороде Нью-Йорка, но Джорджа с собой он взять не смог. Джордж обеими руками ухватился за шанс получить работу – любую! – у Авеля в группе «Ричмонд».

Авель нанял трёх новых сотрудников: пекаря, бухгалтера и старшего официанта и вместе с Джорджем вернулся в пристройку «Ричмонда» в Чикаго, чтобы обустроить там свой штаб. Авель был доволен результатами поездки. Большинство отелей на Восточном побережье сократили свой персонал, что сильно облегчило ему решение задачи найма опытных профессионалов, он даже нанял одного из самой «Плазы».

В начале марта Авель и Джордж отправились в поездку по остальным отелям группы. Авель пригласил Софью присоединиться к ним и даже предложил ей на выбор работу в любой из его гостиниц, но она не захотела покидать Чикаго – единственный кусочек территории Америки, который был ей знаком. В качестве альтернативы она согласилась на время его отсутствия переехать в его номер в пристройке. Джордж с его католическим воспитанием, впитавший в себя мораль среднего класса вместе с получением американского гражданства, постоянно доказывал Авелю преимущества жизни в браке, а Авель, испытывавший чувство одиночества в сменявших друг друга безликих гостиничных номерах, был готов слушать его до бесконечности.

Авель не удивился, когда обнаружил, что управление отелями по-прежнему плохое, а в ряде случаев ещё и мошенническое. Тем не менее, высокий уровень безработицы в стране привёл к тому, что большинство сотрудников отелей обрадовались его приезду, считая, что он сможет спасти группу. Авель не счёл нужным производить массовые увольнения, как он сделал в Чикаго. Большинство тех, кто знал его репутацию, испугались его жёстких методов и уже уволились сами. Однако кое-какие головы всё же должны были слететь, в основном те, что оказались не готовы изменить своё отношение к работе после смерти Лероя.

К концу первого года работы Авеля в качестве главы группы «Ричмонд» численность персонала отелей сократилась почти вдвое, а финансовые потери за год уменьшились до ста тысяч долларов. Текучесть кадров среди старшего персонала была невысокой, – настолько заразила всех уверенность Авеля в будущем.

Авель поставил себе цель закончить 1932 год без убытков. Он посчитал, что единственный способ обеспечить такой быстрый прогресс – это позволить каждому управляющему отеля принять личное участие в прибылях – именно так, как предложил ему Лерой, когда он впервые появился в «Ричмонде» в Чикаго.

Авель переезжал из отеля в отель, нигде надолго не задерживаясь, – он никогда не останавливался в отеле более чем на три недели за один визит, и скрывал ото всех, кроме Джорджа – его глаз и ушей в Чикаго, – в какой отель он отправится в следующий раз. Многие месяцы он провёл в этих изматывающих поездках, прерываясь только для того, чтобы увидеться с Софьей или Кертисом Фентоном.

Детально ознакомившись и оценив финансовое положение группы, Авель принял несколько малоприятных дополнительных решений. Самым резким из них было временное прекращение работы двух отелей – в Мобиле и Чарльстоне – которые тратили огромные деньги и безнадёжной обузой висели на финансах группы. Персонал других отелей видел, как упал топор, и заработал ещё усерднее. Всякий раз, когда Авель возвращался в свой небольшой кабинет в пристройке чикагского «Ричмонда», он находил на своём столе кипу докладных записок, требовавших немедленного внимания, – прорванные трубы в ванной, тараканы на кухне, стычки в ресторане и неизбывные жалобы клиентов, грозящих подать в суд.

В жизни Авеля опять возник Генри Осборн с приятным предложением от страховой компании «Грейт Вестерн» урегулировать вопрос со страховкой в сумме 750 тысяч долларов. Они не смогли найти доказательств, указывавших на взаимосвязь между Авелем и Дезмондом Пэйси в деле о пожаре в чикагском «Ричмонде». Показания лейтенанта О'Молли оказались очень кстати. Авель понял, что должен лейтенанту гораздо больше, чем один молочный коктейль.

Авель был бы счастлив удовлетвориться суммой, которую считал справедливым возмещением, но Осборн предложил ему обратиться в суд за её увеличением, обещая помочь выиграть дело за процент от разницы. Авель, в числе недостатков которого никогда не была склонность к мошенничеству, стал после этого относиться к Осборну прохладнее: если тот с такой лёгкостью мог подставить свою компанию, то нет сомнения: при необходимости он подставит и самого Авеля.

Весной 1932 года Авель с некоторым удивлением получил от Мелани Лерой письмо, написанное в более дружеском тоне, чем тот, которого она придерживалась в личном общении. Он был польщён, даже взволнован, и позвонил ей, чтобы пригласить на обед в «Стивенс», хотя и пожалел о своём решении, когда вошёл в зал, поскольку там работала бесхитростная, уставшая и легкоранимая Софья. В контрасте с ней Мелани выглядела восхитительно – в новом длинном зелёном платье, ясно показывавшем, какое тело будет открыто, если обновку снять. Её глаза, возможно, вдохновлённые платьем, казались ещё зеленее и притягивали взгляд ещё сильней.

– Как приятно видеть, что ты в порядке, Авель, – сказала Мелани, садясь за столик в центре ресторана. – Все наслышаны о твоих успехах в группе «Ричмонд».

– Группе «Барон», – поправил Авель.

– А я и не знала, что ты сменил название. – Она слегка покраснела.

– Да, в прошлом году, – соврал Авель. На самом деле именно в этот момент он принял решение назвать каждый отель «Бароном» и сам удивился, почему это так долго не приходило ему в голову.

– Подходящее название, – сказала Мелани, улыбаясь.

Софья поставила перед Мелани грибной суп с лёгким стуком, который много значил для Авеля. Суп едва не пролился на новое зелёное платье.

– Ты не работаешь? – спросил Авель.

– Нет, сейчас нет, хотя дела вроде налаживаются. Но девушка с дипломом по свободным искусствам в этом городе должна сидеть и ждать, пока не будет трудоустроен последний мужчина.

– Если ты хочешь работать в группе «Барон», – Авель слегка выделил новое название, – то тебе надо только сказать мне.

– Нет-нет. У меня всё хорошо.

Мелани быстро перевела разговор на музыку и театр. Беседа с ней была Авелю непривычна, но приятна. Она подшучивала над ним, проявляя немалый интеллект, но теперь он чувствовал себя в её компании гораздо увереннее, чем раньше. Обед продолжался примерно до одиннадцати часов, когда все уже ушли из ресторана, включая и Софью, глаза которой зловеще сверкали. Он отвёз Мелани домой, и на этот раз она пригласила его выпить чего-нибудь. Он сидел на диване, а она наливала ему виски и ставила пластинку на граммофон.

– Не могу остаться надолго, – сказал Авель, – завтра у меня тяжёлый день.

– Эти слова положено произносить мне, Авель. Не спеши, вечер был таким милым. Как в старые времена.

Она села рядом с ним, и её платье задралось выше колен. Фантастические ноги. Он подумал, что вечер не очень похож на старые времена. Он не стал отодвигаться, когда она прижалась к нему. Через секунду он обнаружил, что целует её, – или это она целовала его? Его руки гуляли по её ногам, потом – поднялись к груди, и на этот раз она с готовностью подалась ему навстречу. Она сама отвела его за руку в спальню, аккуратно откинула одеяло и попросила его раздеть её. Авель подчинился, не веря своим глазам, и выключил свет перед тем, как раздеться самому. После этого ему было нетрудно осуществить на практике то, чему учила его когда-то Джойс. Мелани и сама не страдала отсутствием опыта, и Авель ещё никогда не испытывал такого удовольствия от занятий любовью. Потому заснул крепко и спокойно.

Утром Мелани приготовила ему завтрак, выполняя все его пожелания вплоть до того момента, когда ему надо было уходить.

– Я с новым интересом буду следить за успехами группы «Барон», – сказала она. – Хотя вряд ли кто сомневается, что группа добьётся огромных успехов.

– Спасибо за завтрак и незабываемую ночь.

– Надеюсь, мы ещё встретимся когда-нибудь, и скоро, – добавила Мелани.

– Я не против.

Она поцеловала его в щёку, как могла бы поцеловать жена, провожающая мужа на работу.

– Интересно, на ком же ты остановишься, когда задумаешь жениться? – спросила она бесхитростно, помогая ему надеть пальто.

Он посмотрел на неё и нежно улыбнулся.

– Когда я буду принимать это решение, Мелани, то буду руководствоваться только твоим мнением.

– Что ты имеешь в виду? – игриво спросила Мелани.

– Только то, что мне понадобится твой совет, – ответил Авель, направляясь к двери. – И, пожалуйста, найди мне милую польскую девушку, которая выйдет за меня.

Через месяц Авель и Софья поженились. Родственник Софьи Янек был посажёным отцом, а шафером – Джордж. Празднование устроили в «Стивенсе», и танцы и гулянье продолжались далеко за полночь. По традиции каждый мужчина платил символическую сумму за право потанцевать с Софьей, а Джордж довёл себя до седьмого пота, бегая по залу и фотографируя гостей во всевозможных комбинациях и позах. После полуночи подали ужин, состоявший из борща, пирогов и бигоса в сопровождении вина, коньяка и данцигской водки, а Авелю и Софье позволили удалиться в номер для новобрачных под многозначительные подмигивания мужчин и слёзы женщин.

Авель был приятно удивлён, когда на следующее утро Кертис Фентон сообщил ему, что счёт за приём в «Стивенсе» погашен мистером Макстоном, который просит считать праздник его подарком на свадьбу. Авель использовал сэкономленные деньги на выплату первого взноса за небольшой дом на Ригг-стрит.

Впервые в жизни у него был собственный дом.

21

В феврале 1934 года – перед тем, как принять определённое решение относительно своего будущего, – Уильям решил на месяц уехать в Англию отдохнуть. Одно время он даже подумывал о выходе из состава совета директоров, но Мэттью убедил его, что отец Каина не повёл бы себя так в данных обстоятельствах. Мэттью воспринял поражение друга ещё тяжелее, чем сам Уильям. В течение недели он дважды появлялся в банке с очевидными признаками похмелья и не закончил важную работу. Уильям решил оставить эти инциденты без последствий и пригласил Мэттью пообедать с ним и Кэтрин в тот вечер. Мэттью отказался, утверждая, что у него накопилось много незавершённых дел. Уильям не придал бы его отказу большого значения, если бы Мэттью не отобедал в «Ритце» с привлекательной женщиной, которая была замужем за одним из начальников отдела банка «Каин и Кэббот». Кэтрин ничего не сказала, только отметила неважный вид Мэттью.

Занятый сборами в приближающуюся поездку, Уильям не обратил внимания на странности в поведении своего друга, хотя в других обстоятельствах он не преминул бы это сделать. В последний момент Уильям понял, что не выдержит месяца в Англии в одиночестве, и попросил Кэтрин сопровождать его. К его удивлению и радости, она согласилась.

Уильям и Кэтрин отправились в Европу на «Мавритании» в разных каютах. Они поселились в «Ритце» в разных номерах и даже на разных этажах. Уильям посетил лондонский филиал «Каин и Кэббот» и выполнил обязанность, которую сам себе придумал в оправдание поездки в Европу, – проверил результаты европейской деятельности банка. Настрой служащих был прекрасен, а Тони Симмонс явно пользовался их симпатией. Уильяму ничего не оставалось, как пробормотать слова одобрения.

Уильям провёл с Кэтрин две прекрасные недели в Лондоне, Хэмпшире и Линкольншире, осматривая земли, которые он купил несколько месяцев назад, – всего более двенадцати тысяч акров. Финансовая отдача земледелия никогда не бывает высокой, но, как объяснил Уильям Кэтрин, он всегда сможет отсидеться здесь, если дела в Америке опять пойдут под откос.

За несколько дней до возвращения в Соединённые Штаты Кэтрин решила, что хочет посмотреть Оксфорд, и Уильям согласился отвезти её туда рано утром. Он взял в прокат «Моррис», эту марку он ещё не водил. В университете они гуляли по территориям колледжей: Св. Магдалины, живописно стоящего над рекой, Крайстчёрч – с грандиозным зданием, хотя и не монастырским, и Мертон, где они сидели на траве и мечтали.

– Нельзя сидеть на траве, сэр, – сказал им смотритель.

Они засмеялись и пошли, взявшись за руки, как студенты, вдоль берега реки Черуэлл. Уильям уже не представлял себе жизни без постоянного присутствия Кэтрин.

Во второй половине дня они отправились назад в Лондон и, когда доехали до местечка Хенли-он-Темз, решили выпить чаю в трактире «Белл Инн», стоявшем на холме над рекой. После кексов и огромного чайника с крепким английским чаем Кэтрин предложила выезжать, чтобы осмотреть окрестности, пока ещё не совсем стемнело. Однако когда Уильям попытался завести двигатель, никакие усилия не могли заставить его ожить. Наконец Уильям сдался и, поскольку уже темнело, решил, что они останутся на ночь в Хенли. Он вернулся в трактир и попросил выделить ему две комнаты на ночь.

– Простите, сэр, у нас осталась только одна, и она – на двоих.

Уильям поколебался и наконец произнёс:

– Хорошо, мы возьмём её.

Кэтрин казалась удивлённой, но ничего не сказала. Человек за стойкой оценивающе поглядел на неё.

– Мистер и миссис… э-э…

– Мистер и миссис Уильям Каин, – твёрдо сказал Уильям. – Мы отойдём ненадолго.

– Не занести ли пока ваши чемоданы?

– У нас их нет, – ответил Уильям, улыбаясь.

– Понимаю, сэр.

Теряясь в догадках, Кэтрин следовала за Уильямом по Хенли-Хай-стрит, пока они не остановились перед приходской церковью.

– Могу я просить, что ты хочешь сделать, Уильям?

– Кое-что из того, что следовало сделать давным-давно, дорогая.

Больше вопросов Кэтрин не задавала. Когда они вошли в ризницу, Уильям нашёл там служку, прибиравшего книги с церковными песнопениями.

– Где я могу найти священника? – спросил Уильям.

Служка выпрямился в полный рост и с жалостью посмотрел на него.

– Осмелюсь сказать: в доме, где он живёт.

– А где расположен этот дом?

– Джентльмен – из Америки, не так ли?

– Да, – Уильям уже выказывал нетерпение.

– Дом священника находится рядом с церковью, ведь это логично, не правда ли?

– Да, наверное, – ответил Уильям. – Не можете ли вы подождать здесь минут десять?

– А зачем?

Уильям достал из кармана купюру достоинством в пять фунтов и развернул её.

– Для верности пусть будет пятнадцать минут.

Служка внимательно изучил банкноту и сказал:

– Ох уж эти американцы! Хорошо, сэр.

Уильям оставил человека с пятифунтовой купюрой и поспешил к Кэтрин, которая ждала снаружи. Они прошли мимо доски объявлений, в одном из которых он прочёл: «Священником данного прихода является преподобный Саймон Тьюксбери, магистр богословия», – а рядом с этим объявлением находился призыв жертвовать на новую крышу для церкви. «Каждый пенни приближает нас к нужной сумме в пятьсот фунтов», – уверяло объявление, впрочем, не слишком убедительно. Уильям поспешил к дому священника, а Кэтрин шла следом. Но вот на его стук в дверь вышла улыбающаяся розовощёкая полная женщина.

– Миссис Тьюксбери? – осведомился Уильям.

– Да, – улыбнулась она.

– Могу я поговорить с вашим мужем?

– Он сейчас пьёт чай. Не могли бы вы зайти чуть попозже?

– Боюсь, что это довольно срочно.

– В таком случае прошу вас зайти в дом.

Дом был построен в начале шестнадцатого века, и сложенная из камня гостиная согревалась приятным теплом камина. Священник, высокий худой мужчина, который ел тончайшие сэндвичи с огурцами, поднялся им навстречу.

– Добрый день, мистер…

– Каин, сэр, Уильям Каин.

– Чем могу помочь, мистер Каин?

– Кэтрин и я хотим пожениться, – сказал Уильям.

– О, как мило! – произнесла миссис Тьюксбери.

– В самом деле мило, – согласился священник. – А вы принадлежите к нашему приходу? Мне кажется, я вас не помню…

– Нет, сэр, я американец. Я прихожанин церкви Святого Павла в Бостоне.

– Полагаю, в Массачусетсе, а не в Линкольншире, – заметил преподобный Тьюксбери.

– Да, – согласился Уильям, забывший на секунду, что в Англии тоже есть свой Бостон.

– Прекрасно! – Священник воздел руки к небу, как будто собираясь благословить их. – И на какой день вы хотели бы назначить соединение душ?

– Нам нужно немедленно, сэр.

– Немедленно? – переспросил ошеломлённый священник. – Я не очень осведомлён о традициях, с которыми в Соединённых Штатах связан высокий, святой и ко многому обязывающий институт брака, мистер Каин, хотя и читал о довольно странных инцидентах, случавшихся с вашими соотечественниками в Калифорнии. Однако считаю своим непременным долгом сообщить вам, что подобные обычаи ещё не стали приемлемыми в Хенли. В Англии, сэр, нужно прожить в приходе полный календарный месяц, чтобы получить право вступить в брак. Помимо этого, о событии должно быть три раза по разным случаям объявлено в церкви. Исключение делается в очень редких случаях в крайних обстоятельствах. Но даже при их наличии я должен буду испросить разрешения епископа, а я не могу получить его быстрее, чем за три дня, – добавил мистер Тьюксбери, выпрямившись и вытянув руки по бокам.

И тут впервые заговорила Кэтрин:

– А сколько вам ещё нужно на новую крышу для церкви?

– Ах, крыша… Это – печальная история. Но я не буду вдаваться в неё, она началась ещё в одиннадцатом веке…

– Сколько вам ещё нужно? – спросил Уильям и украдкой пожал Кэтрин руку.

– Мы надеемся собрать пятьсот фунтов. Мы добились похвальных успехов, у нас уже есть двадцать семь фунтов, четыре шиллинга и четыре пенса, и это – за семь недель.

– Нет, дорогой, – сказала миссис Тьюксбери, – ты не посчитал один фунт, одиннадцать шиллингов и два пенса, которые я заработала, когда устраивала распродажу подержанных вещей на прошлой неделе.

– Действительно, не посчитал, дорогая. Как невежливо с моей стороны забыть о твоём личном участии. Всё вместе в сумме это составит… – начал преподобный Тьюксбери, пытаясь сложить цифры и возведя очи горе́ в поисках вдохновения.

Уильям достал из кармана бумажник, выписал чек на пятьсот фунтов и, не говоря ни слова, протянул его преподобному Тьюксбери.

– Вижу-вижу, у вас – особые обстоятельства, мистер Каин, – сказал удивлённый священник. Его тон изменился. – Состоял ли кто-нибудь из вас в браке ранее?

– Да, – ответила Кэтрин. – Мой муж погиб в авиакатастрофе четыре года назад.

– О, как ужасно! – воскликнула миссис Тьюксбери. – Извините, я не…

– Тише, моя дорогая! – прервал её божий предстоятель, которому в этот момент церковная крыша была куда важнее, чем чувства собственной жены. – А вы, сэр?

– Я никогда ранее не состоял в браке, – сказал Уильям.

– Я должен позвонить епископу, – сжав в кулаке чек Уильяма, священник исчез в соседней комнате.

Миссис Тьюксбери пригласила их сесть и подвинула к ним тарелку, на которой лежали сэндвичи с огурцами.

Они съели уже три сэндвича, когда священник наконец-то вернулся.

– Всё так необычно, весьма необычно, но епископ согласился при одном условии: завтра же, мистер Каин, вы сообщите обо всём в американское посольство, а сразу же по прибытии в Америку – епископу собора Святого Павла в Бостоне.

Преподобный Тьюксбери всё ещё сжимал в кулаке пятисотфунтовый чек.

– Но теперь нам нужны два свидетеля, – продолжил он. – В роли одного из них может выступить моя жена. Остаётся только надеяться, что служка ещё не ушёл и станет вторым.

– Он никуда не ушёл, уверяю вас, – сказал Уильям.

– Почему вы так в этом уверены?

– Он стоил мне один процент.

– Один процент? – повторил преподобный Тьюксбери недоумённым тоном.

– Один процент от стоимости вашей крыши, – пояснил Уильям.

Священник через небольшой сад провёл Уильяма, Кэтрин и жену в церковь, кивнув по дороге служке.

– И в самом деле, мистер Спроггет никуда не ушёл… Он никогда не остаётся, когда его прошу я. Вы, несомненно, нашли с ним общий язык, мистер Каин.

Саймон Тьюксбери облачился в ризы и стихарь, а служка удивлённо наблюдал за происходящим.

Уильям повернулся к Кэтрин и нежно её поцеловал.

– Я понимаю, что вопрос в подобных обстоятельствах звучит чертовски глупо, но ты выйдешь за меня?

– Боже мой! – воскликнул преподобный Тьюксбери, который никогда не святотатствовал за все свои пятьдесят семь лет земного пути. – Вы хотите сказать, что до сих пор не задавали ей этого вопроса?

Через пятнадцать минут мистер и миссис Каин покинули приходскую церковь в местечке Хенли в Оксфордшире. Кольца в последнюю минуту нашла миссис Тьюксбери: она срезала их с гардин в ризнице, и они отлично подошли. Мистер Тьюксбери получил новую крышу, а мистер Спроггет – прекрасный сюжет, чтобы вновь и вновь пересказывать его в пабе, где он истратил большую часть своих пяти фунтов.

По выходе из церкви священник протянул Уильяму лист бумаги.

– Два шиллинга и шесть пенсов, пожалуйста.

– За что? – спросил Уильям.

– За ваше свидетельство о браке.

– Вам следует заняться банковским делом, – сказал Уильям, протягивая ему полкроны.

Он прошёл со своей новобрачной по главной улице к трактиру «Белл Инн». Они поужинали в отделанной деревом столовой пятнадцатого века и отправились в постель в самом начале десятого. Когда они поднимались по старой деревянной лестнице в свою комнату, человек за стойкой в холле пробурчал себе под нос:

– Если они женаты, то я – король английский.

На следующее утро мистер и миссис Каин не торопясь позавтракали, пока чинили их машину. Молодой официант подал им кофе.

– Тебе как: чёрный или добавить молока? – невинно спросил Уильям.

Пожилая пара с улыбкой смотрела на них.

– С молоком, пожалуйста, – сказала Кэтрин и нежно погладила Уильяма по руке.

Он улыбнулся ей в ответ и вдруг заметил, что все на них смотрят.

Они вернулись в Лондон прохладным весенним утром, проехав от Хенли через Темзу, Беркшир и Миддлсекс.

– Ты обратила внимание на взгляд того типа в гостинице, которым он одарил нас утром? – спросил Уильям.

– Да, надо было показать ему наше свидетельство о браке.

– Нет-нет, ты бы испортил представление о разгульной американке. Меньше всего ему хотелось бы сказать вечером жене, что мы и в самом деле женаты.

Когда они вернулись в «Ритц» – как раз к обеду, – дежурный администратор с удивлением услышал, что Уильям отказывается от второго номера. Позднее он говорил:

– Молодой мистер Каин оказался настоящим джентльменом. Его знаменитый покойный отец никогда бы не повёл себя так.

Уильям и Кэтрин заказали билеты на «Аквитанию», отплывавшую в Нью-Йорк, но сначала позвонили в американское посольство на Гросвенор-авеню, чтобы сообщить консулу о своём новом, семейном, статусе. Консул выдал им длинные официальные анкеты для заполнения, взял с них фунт и продержал их у себя больше часа. Похоже, американскому посольству новая крыша была не нужна. Уильям хотел было пойти к Картье на Бонд-стрит, чтобы купить золотые обручальные кольца, но Кэтрин и слышать об этом не хотела, – ничто не могло заставить её расстаться с драгоценными гардинными кольцами.

Уильяму было трудно найти общий язык с новым председателем совета директоров. Принципы «Нового курса» превращались в закон с невероятной скоростью, а Уильям и Тони Симмонс не могли прийти к единому мнению о том, каковы перспективы инвестиций – благоприятные или нет. Но по крайней мере на одном фронте наблюдался неудержимый рост, когда Кэтрин – вскоре после их возвращения из Англии – заявила, что беременна. Эта новость доставила огромную радость и её родителям, и мужу. Уильям попытался перестроить свой рабочий график, чтобы он больше соответствовал его новому положению женатого мужчины, но всё чаще жаркими летними вечерами оказывался за своим рабочим столом. Кэтрин, весёлая и счастливая, в цветастом платье для беременных, внимательно следила за обустройством детской комнаты в Красном доме. Уильям впервые в жизни почувствовал, что ему хочется сбежать из кабинета домой. Если он не успевал закончить работу, то брал документы с собой и работал в Красном доме, и в дальнейшем никогда не изменял такому порядку.

Кэтрин и будущий ребёнок, ожидавшийся к Рождеству, были источником огромного счастья для Уильяма, а вот Мэттью стал давать всё больше поводов для беспокойства. Он начал пить и опаздывать на работу без объяснения причин. Шли месяцы, и Уильям вдруг понял, что больше не может полагаться на суждения своего друга. Поначалу он ничего не говорил Мэттью, считая, что у того – слишком бурная реакция на отмену «Сухого закона», которая скоро пройдёт. Но всё продолжалось по-прежнему и становилось даже хуже. Последней каплей стало ноябрьское утро, когда Мэттью, опоздав на два часа, пришёл с явными признаками похмелья и сделал глупую ошибку, без всякой надобности продав важный пакет акций, что принесло небольшой убыток клиенту, который вполне мог рассчитывать на приличную прибыль. Уильям понял, что настало время для неприятного, но необходимого разговора по существу. Мэттью признал свою ошибку и с сожалением раскаялся. Уильям был рад тому, что ему удалось устранить ненужные помехи на пути, и уже собирался предложить Мэттью вместе пойти на ланч, когда в кабинет без спроса ворвалась его секретарша.

– Вашу жену отвезли в больницу, сэр!

– Почему? – спросил Уильям.

– Ребёнок, – ответила секретарша.

– Но ведь он должен появиться ещё только через шесть недель, не меньше, – сказал Уильям недоверчиво.

– Я знаю, сэр, но доктор Макензи сильно волновался, он хочет, чтобы вы как можно быстрее отправились в больницу.

Мэттью, который минуту назад казался потерянным человеком, собрался с силами и отвёз Уильяма в больницу. Воспоминания о смерти матери Уильяма и её мертворождённой дочери нахлынули на них обоих.

– Молись Богу, чтобы этого не случилось с Кэтрин! – сказал Мэттью, въезжая на парковку при больнице.

Уильяму не надо было показывать дорогу в отделение акушерства и гинекологии имени Анны Каин, которое Кэтрин официально открыла всего шесть месяцев назад. На пороге приёмного покоя его встретила медсестра и сообщила, что доктор Макензи находится с его женой, потерявшей много крови. Уильям начал мерить шагами коридор в беспомощном ожидании – ровно так же, как он делал это много лет назад. Картина была слишком знакомой. Как бессмысленны его стремления стать председателем совета директоров по сравнению с жизнью Кэтрин! Когда он последний раз говорил ей: «Я тебя люблю»?

Мэттью сидел вместе с Уильямом, шагал вместе с ним, стоял с ним вместе, но ничего не говорил. Сказать было нечего. Уильям смотрел на часы каждый раз, когда медсестра входила или выходила из родильной палаты. Секунды складывались в минуты, а минуты – в часы. Наконец появился доктор Макензи с бисеринками пота на лбу и хирургической маской на лице. Уильям не мог разглядеть выражение лица доктора, пока тот не снял маску, под которой обнаружилась широкая улыбка.

– Поздравляю, Уильям, у тебя мальчик, а с Кэтрин всё хорошо.

– Слава Богу! – выдохнул Уильям, опираясь на Мэттью.

– Всевышнему, конечно, слава, – сказал доктор Макензи, – но и я тоже имею к этому рождению некоторое отношение.

Уильям засмеялся.

– Могу я видеть Кэтрин?

– Нет, не сейчас. Я дал ей успокоительное, и она заснула. Она потеряла немного больше крови, чем положено, так что к утру будет ещё довольно слаба, но вполне в состоянии увидеться с тобой. Но ничто не мешает тебе посмотреть на сына. Только не удивляйся тому, какой он маленький: всё-таки он довольно сильно недоношен.

Доктор провёл Уильяма и Мэттью по коридору, и они остановились перед огромной стеклянной стеной, за которой лежали в ряд шесть маленьких головок в кроватках.

– Вот этот. – Доктор Макензи показал пальцем на ребёнка, которого только что привезли.

Уильям с сомнением посмотрел на уродливое личико, и его представление о красивом сыне стало таять.

– Скажу только одно об этом чертёнке, Уильям, – весело произнёс доктор Макензи. – Он выглядит лучше, чем в его возрасте выглядел ты, но, в конце концов, ты же не вырос уродом.

Уильям с облегчением засмеялся.

– Как вы его назовёте?

– Ричард Хиггинсон Каин.

– Надеюсь, я доживу до дня, когда приму первенца Ричарда. – Доктор по-приятельски похлопал новоиспечённого отца по плечу.

Уильям немедленно дал телеграмму ректору школы Святого Павла, чтобы тот зарезервировал мальчику место на 1943 год. А затем молодой отец и Мэттью основательно напились и оба на следующее утро опоздали в больницу к Кэтрин, где ещё раз зашли посмотреть на Ричарда.

– Уродливый тип, – сказал Мэттью, – совсем непохож на свою мать.

– Вот и я так думаю.

– Хотя и твоя копия.

Уильям вернулся в палату к жене.

– Как тебе понравился твой сын? – спросила Кэтрин. – Он так похож на тебя.

– Я ударю следующего, кто произнесёт подобные слова, – сказал Уильям. – Это самое уродливое существо, которое я когда-либо видел.

– О нет, – возразила Кэтрин с притворным негодованием, – он прекрасен.

– Только мать может любить такого, – сказал Уильям и обнял жену.

Она прижалась к нему, счастливая от того, что счастлив он.

– Что сказала бы бабушка Каин о нашем первенце, который появился на свет менее чем через восемь месяцев после брака? Что-нибудь вроде: «Не хочу показаться

жестокой, но любой ребёнок, родившийся ранее пятнадцати месяцев после брака, заставляет сомневаться в том, кто его отец, а ребёнок, родившийся ранее девяти месяцев, вообще недопустим». Кстати, Кэтрин, я забыл сказать тебе кое-что, перед тем как тебя увезли в больницу.

– Что же?

– Я люблю тебя.

Кэтрин и маленькому Ричарду пришлось остаться в больнице почти на три недели. Только к Рождеству к Кэтрин вернулась прежняя энергия. С другой стороны, Ричард рос быстро, как оставленный без присмотра сорняк. Уильям первым из мужчин семейства Каинов менял пелёнки и катал по улице коляску. Кэтрин очень гордилась им, хотя и была немного удивлена. Уильям сказал Мэттью, что пора и ему найти себе хорошую женщину и остепениться.

Мэттью в ответ только засмеялся.

– Ты положительно вошёл в средний возраст, Уильям. Теперь буду ждать, когда у тебя появятся седые волосы.

Пара седых волос уже появились во время борьбы за кресло председателя. Мэттью просто не заметил.

Отношения с Тони Симмонсом стали резко ухудшаться, что заставило Уильяма ещё раз задуматься об отставке. Мэттью был ему не помощник, поскольку опять взялся за старое. Период воздержания – если он вообще был, – продолжался всего несколько месяцев, и теперь Мэттью пил ещё больше, чем раньше, и каждое утро приходил в банк на несколько минут позже, чем в предыдущее. Уильям не очень ясно представлял, как справиться с ситуацией, при которой ему всё чаще приходилось выполнять работу за Мэттью. В конце каждого дня Уильям перепроверял почту Мэттью и отвечал на пропущенные им звонки.

К весне 1936 года, по мере того как инвесторы становились всё более уверенными, а вкладчики стали возвращаться в банки, Уильям решил, что пришло время вернуться на фондовый рынок, однако Тони наложил на его предложение вето, распространив в финансовом комитете довольно бесцеремонный меморандум. Уильям ворвался в кабинет Тони и спросил, не следует ли ему подать в отставку.

– Конечно нет, Уильям. Я просто хочу, чтобы вы признали мою неизменно консервативную политику управления банком. Я не намерен очертя голову кидаться в рынок, рискуя деньгами наших инвесторов.

– Но мы постоянно упускаем возможности, уступая их другим банкам. А сами сидим в стороне и наблюдаем, как они выжимают всё из сложившейся ситуации. Нас скоро обгонят банки, которые десять лет назад мы даже не сочли бы за соперников.

– Обгонят в чём, Уильям? Уж во всяком случае, не в репутации. В быстрых прибылях, может быть, но не в репутации.

– Но меня интересует прибыль, – сказал Уильям. – Я считаю, что обязанность банка – обеспечивать хорошие проценты своим инвесторам, а не топтаться на месте, пусть и с выправкой джентльмена.

– Я лучше останусь на месте, чем позволю этому банку потерять репутацию, которую он завоевал при вашем деде и отце за более чем полвека своего существования.

– Да, но они оба всегда искали новые возможности для расширения банковской деятельности.

– Тогда были времена получше, – заметил Тони.

– Но и во времена похуже они поступали так же, – возразил Уильям.

– Чего вы так разволновались, Уильям? Ведь в вашем отделе у вас руки развязаны.

– Чёрта с два! Вы блокируете всё, что предполагает хоть каплю предприимчивости.

– Давайте будем откровенны друг с другом. Одна из причин, по которой я должен быть особенно осторожен в последнее время, заключается в том, что я больше не могу доверять оценкам и предложениям Мэттью.

– Оставьте Мэттью в покое. Вы же блокируете мои предложения, это я возглавляю отдел.

– Оставить Мэттью в покое? Хотел бы, но не могу. В конечном итоге вся ответственность перед советом директоров за действия любого сотрудника лежит на мне, а он – человек номер два в самом важном отделе банка.

– Да, и потому отвечаю за него я – как человек номер один в том же отделе.

– Нет, Уильям, это дело не может оставаться исключительно под вашей ответственностью, когда Мэттью приходит на работу пьяный, да к тому же в одиннадцать часов, какой бы долгой и тесной ни была ваша дружба.

– Не преувеличивайте.

– Я не преувеличиваю, Уильям. Вот уже более года у банка есть проблема в виде Мэттью Лестера, и если я не говорил вам о моём беспокойстве в этой связи, то только потому, что у вас установились тесные отношения как с ним лично, так и с его семьёй. Я не буду колебаться, если он подаст прошение об отставке. Человек большего калибра сделал бы это давным-давно, а его друзья поддержали бы такое его решение.

– Никогда! – заявил Уильям. – Если уйдёт он, уйду и я.

– Значит, так и будет, Уильям. Я в первую очередь отвечаю перед нашими инвесторами, а не перед вашими школьными друзьями.

– Вы ещё пожалеете о том, что произнесли эти слова, Тони! – воскликнул Уильям, хлопнул дверью и вернулся в свой кабинет в ярости.

– Где мистер Лестер? – спросил он у секретарши.

– Он ещё не приходил, сэр.

Уильям раздражённо посмотрел на часы.

– Как только он придёт, скажите, что я хочу его видеть.

– Да, сэр.

Уильям расхаживал по кабинету, проклиная всё на свете. Тони Симмонс был абсолютно прав, и данное обстоятельство только ухудшало положение. Уильям стал вспоминать, как это всё начиналось, пытаясь найти простое объяснение. Его мысли прервало появление секретарши.

– Мистер Лестер только что прибыл, сэр.

Мэттью вошёл в кабинет с видом побитой собаки, а на его лице были заметны все признаки похмелья. Он сильно постарел за последний год, а его кожа потеряла былую упругость. Уильям с трудом узнавал в Мэттью человека, с которым был дружен почти двадцать лет.

– Мэттью, где тебя черти носили?

– Я проспал, – ответил Мэттью, почёсывая лицо, что было ему несвойственно. – Поздно лёг.

– Ты хочешь сказать – много выпил?

– Нет, не так уж и много. Просто новая девушка не давала мне уснуть. Она была ненасытна.

– Когда ты остановишься, Мэттью? Ты уже переспал с каждой незамужней женщиной в Бостоне.

– Не преувеличивай, Уильям. Парочка ещё, наверное, осталась. Во всяком случае, я на это надеюсь. И потом, не забывай о тысячах замужних.

– Это не смешно, Мэттью.

– Да ладно, Уильям. Прекрати!

– Прекратить? Я только что получил из-за тебя выволочку от Тони Симмонса, и самое главное – я знаю, что он прав. Ты готов прыгнуть в постель с каждой юбкой, и, что гораздо хуже, ты вечно напиваешься. Твои деловые предложения не выдерживают критики. Почему, Мэттью? Скажи мне – почему? Должны же быть какие-то простые объяснения. Ещё год назад ты был одним из самых надёжных людей, которых я встречал в своей жизни. Что случилось, Мэттью? Что мне сказать Тони Симмонсу?

– Скажи Тони Симмонсу, чтобы он шёл к чёрту и занимался своими делами.

– Мэттью, будь справедлив, это его дело. Мы управляем банком, а не борделем, а ты стал вице-директором по моей личной рекомендации.

– А теперь ты хочешь сказать, что я перестал соответствовать твоим требованиям.

– Нет, я этого не говорил.

– Тогда о чём же ты говоришь?

– Возьми себя в руки, поработай нормально несколько недель, и очень скоро всё забудется.

– И это всё, чего ты хочешь?

– Да, – сказал Уильям.

– Слушаю и повинуюсь, мой господин! – Мэттью повернулся на каблуках и вышел.

– Чёрт тебя побери! – воскликнул Уильям.

Во второй половине дня Уильям хотел вместе с Мэттью проанализировать портфель пакетов акций одного из клиентов, но Лестера нигде не смогли найти. Он не вернулся в кабинет после обеда, и в тот день его больше не видели. Даже удовольствие уложить маленького Ричарда в постель в тот вечер не могло отвлечь Уильяма от беспокойства за Мэттью. Ричард уже мог сказать «два», и Уильям пытался научить его говорить «три», но выходило только «тли».

– Как же ты станешь банкиром, Ричард, если не сможешь выговаривать «три»? – спрашивал у сына Уильям, когда Кэтрин вошла в комнату.

– А может быть, он займётся чем-то более достойным? – предположила Кэтрин.

– А что может быть более достойным, чем банковское дело? – осведомился Уильям.

– Он может стать музыкантом, игроком в бейсбол, а то и президентом Соединённых Штатов.

– Ну, если выбирать из этих троих, я бы предпочёл, чтобы он стал игроком, – из всех предложенных тобою профессий только им платят достойно, – сказал Уильям, опуская Ричарда в кроватку.

Последними словами Ричарда были всё те же: «Тли, папа». Уильям сдался. Сегодня был явно не его день.

– Ты выглядишь измотанным, дорогой. Надеюсь, ты не забыл, что мы сегодня идём в гости к Эндрю Макензи.

– Чёрт, я совершенно забыл об Эндрю. Когда он ждёт нас?

– Примерно через час.

– Ну что же, сначала я как следует посижу в горячей ванной.

– Я думала, это женская привилегия.

– Сегодня мне нужно немного расслабиться. У меня был нервный день.

– Опять столкнулся с Тони?

– Да, но на этот раз, боюсь, он прав. Он жаловался мне на то, что Мэттью много пьёт. Хорошо ещё, что он не упомянул, какой Мэттью ходок по женской части. Сегодня невозможно привести Мэттью на вечеринку, не заперев от него подальше старших дочерей, не говоря уже о случайных женщинах. Ты приготовишь мне ванну?

Уильям просидел в ванной полчаса и уснул бы, если бы Кэтрин его не вытащила. Несмотря на её понукания, они прибыли на вечеринку к Макензи с опозданием в двадцать пять минут и обнаружили, что Мэттью, уже основательно набравшийся, пытается подцепить жену сенатора. Уильям хотел было вмешаться, но Кэтрин остановила его.

– Не говори ничего, – прошептала она.

– Я не могу стоять и смотреть, как он превращается в развалину у меня на глазах, – сказал Уильям. – Это же мой лучший друг. Я должен что-то предпринять.

Но в итоге он согласился с советом Кэтрин и провёл неприятный вечер, наблюдая за тем, как Мэттью напивается всё сильнее. Из другого конца комнаты Тони Симмонс понимающим взглядом смотрел на Уильяма, который почувствовал облегчение от раннего ухода Мэттью, хотя тот и ушёл с одной из одиноких девушек. Как только Мэттью исчез, Уильям впервые за день вздохнул спокойно.

– Ну и как маленький Ричард? – спросил Эндрю Макензи.

– Не может научиться выговаривать слово «три», – сказал Уильям.

– Может, в итоге он займётся чем-то более цивилизованным, – предположил доктор Макензи.

– Именно так и я думаю, – поддержала его Кэтрин. – Какая хорошая идея, Уильям, – он может стать врачом.

– Вполне резонно, – заметил доктор Макензи. – Я знаю многих врачей, которые не умеют считать до трёх.

– Но не тогда, когда они выписывают счета, – сказал Уильям.

Эндрю засмеялся.

– Выпьешь ещё чего-нибудь, Кэтрин?

– Нет, спасибо, Эндрю. Нам пора домой.

– Жена права, – присоединился Уильям. – Спасибо за прекрасный приём, Эндрю. Да, кстати, хотел бы извиниться за поведение Мэттью.

– Почему? – удивился доктор Макензи.

– Ну, перестань, Эндрю. Он не только напился, но не оставил без приставаний ни одной женщины.

– Может, и я вёл бы себя так же в его ситуации.

– Почему ты так говоришь? – возмутился Уильям. – Мы не можем оправдывать его дурные привычки тем, что он одинок.

– А я и не оправдываю, а пытаюсь понять их, и понимаю, что вёл бы себя довольно безответственно, столкнись я с подобными проблемами.

– Что ты имеешь в виду? – спросила Кэтрин.

– Боже мой! – воскликнул доктор Макензи. – Ваш лучший друг ничего вам не сказал!

– Что не сказал? – спросили они одновременно.

– Зайдём-ка ко мне в кабинет.

Уильям и Кэтрин проследовали за доктором в небольшую комнату, в которой почти на всех стенах были полки с медицинскими книгами и только кое-где висели фотографии времён его студенческой жизни.

– Садись, Кэтрин, – сказал хозяин. – Уильям, я не извиняюсь за то, о чём собираюсь сообщить. Я думал, что ты знаешь: Мэттью тяжело болен, он умирает от болезни Ходжкина, от лимфогранулематоза. Он знает о печальном состоянии своего здоровья уже больше года.

Уильям откинулся в своём кресле и какое-то время не мог вымолвить ни слова.

– Болезнь Ходжкина?

– Неизбежно смертельное воспаление и увеличение лимфатических узлов, – пояснил доктор довольно спокойным тоном.

Уильям недоверчиво покачал головой.

– Почему же он ничего не сказал мне?

– Вы знаете друг друга со школьной скамьи. Я считаю, что он слишком горд, чтобы грузить своей проблемой ещё кого-то. Он бы скорее умер, чем позволил кому-нибудь узнать, что с ним происходит. Последние шесть месяцев я умолял его рассказать всё отцу. Я, безусловно, нарушил профессиональную этику, выдав его тайну, но я не мог позволить вам и далее обвинять его в том, в чём он не виноват и с чем сам ничего не может сделать.

– Спасибо, Эндрю, – поблагодарил Уильям. – Надо же, каким глупцом и слепцом я был!

– Не вини себя, – сказал доктор Макензи. – Ты никак не смог бы узнать.

– И что, нет никакой надежды? – спросил Уильям. – Нет клиник, нет специалистов? Деньги проблемы не составят…

– Не всё можно купить за деньги, Уильям. Я консультировался с тремя лучшими врачами в этой области: двумя – в Америке и одним – в Швейцарии. К сожалению, все трое согласны с моим диагнозом, а медицинская наука ещё не нашла лекарства для лимфогранулематоза.

– Сколько ему ещё осталось? – шёпотом спросила Кэтрин.

– Максимум шесть месяцев, но, скорее всего, три.

– А я думал, проблемы у меня, – сказал Уильям, крепко держа Кэтрин за руку, как будто это она соединяла его с жизнью. – Нам надо идти, Эндрю. Спасибо, что сказал.

– Помогайте ему, как только сможете, – сказал доктор. – И ради бога, проявите понимание. Пусть он делает всё, что хочет. Это последние месяцы жизни Мэттью, а не вашей. И пусть он не знает, что это я сказал вам.

Уильям молча отвёз Кэтрин домой, узнал номер телефона девушки, с которой Мэттью ушёл с вечеринки, и позвонил ей.

– Могу я поговорить с Мэттью Лестером?

– Его здесь нет, – произнёс довольно раздражённый голос. – Он повёз меня в клуб «Ин энд Аут», но был настолько пьян, когда мы добрались, что я отказалась идти с ним туда! – Она повесила трубку.

Клуб «Ин энд Аут»… Уильям припоминал вывеску на железном шесте, но где это, точно не знал. Он посмотрел в телефонном справочнике, поехал в северную часть города и, расспросив встречных прохожих, наконец нашёл клуб. Уильям постучал в дверь. Дверное окошко приоткрылось.

– Вы член клуба?

– Нет, – сказал Уильям и протянул сквозь решётку десятидолларовую купюру.

Окошечко закрылось, а дверь открылась. Уильям вошёл внутрь; его деловой костюм тройка выглядел неуместно в этом месте. Танцующие пары извивались вокруг него, безразлично пропуская его вглубь зала. Уильям обыскал глазами накуренное помещение, но Мэттью здесь не было. Наконец ему показалось, что он узнал одну девушку, которую как-то утром видел выходящей из квартиры своего друга. Она сидела в углу скрестив ноги, а рядом с ней расположился какой-то моряк. Уильям подошёл к ней.

– Извините, мисс, – начал он.

Девушка подняла глаза, но явно не узнала Уильяма.

– Эта дама со мной, так что проваливай, – произнёс моряк.

– Вы видели Мэттью Лестера?

– Мэттью? – переспросила девушка. – Какого Мэттью?

– Я же сказал тебе: исчезни, – повторил моряк, поднимаясь на ноги.

– Ещё одно слово, и я вышибу тебе мозги, – предупредил Уильям.

Моряк уже сталкивался с подобным гневом во взгляде других людей, и это едва не стоило ему потери глаза. Подумав, он сел.

– Где Мэттью?

– Я не знаю никакого Мэттью. – Теперь и девушка была напугана.

– Около двух метров росту, блондин, одет как я и, возможно, пьян, – описал Уильям.

– А, так ты имеешь в виду Мартина. Он здесь называет себя Мартином. – Девушка начала успокаиваться. – Так, дай мне подумать, с кем он ушёл сегодня? – Она повернула голову в сторону бара и крикнула бармену:

– Терри, с кем сегодня ушёл Мартин?

Бармен вынул изо рта потухшую сигарету и ответил:

– С Дженни. – И воткнул сигарету обратно.

– Точно, с Дженни, – сказала девушка. – Но ведь у неё сеансы короткие. Никогда не позволяет мужчине оставаться с ней более получаса, так что они скоро придут.

– Спасибо, – поблагодарил Уильям.

Он просидел в баре почти час, потягивая виски, сильно разбавленное водой, и всё сильнее ощущая собственную несовместимость с этим местом. Наконец бармен, всё с той же погасшей сигаретой во рту, показал на девушку, которая вошла в дверь:

– Вот Дженни.

Мэттью с ней не было.

Бармен жестом пригласил Дженни присоединиться к ним. Стройная, невысокая, темноволосая, она казалась привлекательной. Дженни подошла ближе, покачивая бёдрами, и подмигнула Уильяму.

– Ждёшь меня, дорогой? Что ж, я свободна, но за полчаса я беру десять долларов.

– Нет, ты мне не нужна, – сказал Уильям.

– Замечательно!

– Я ищу мужчину, который был с тобой, – Мэттью, то есть Мартина.

– Мартин был слишком пьян, его и краном не поднять, но он заплатил мне десять долларов – как всегда. Настоящий джентльмен.

– Где он сейчас? – нетерпеливо спросил Уильям.

– Не знаю, у него ничего не получилось, он плюнул на всё и пошёл домой.

Уильям выскочил на улицу. Холодный воздух взбодрил его, хотя спать ему и так не хотелось. Он медленно ехал по дороге, следуя тем маршрутом, по которому должен был пойти Мэттью, и внимательно вглядываясь в лицо каждого прохожего. Когда он проезжал мимо круглосуточного кафе, то через стекло увидел силуэт Мэттью, пробиравшегося между столиками с чашкой кофе в руке. Уильям припарковался, зашёл внутрь и сел рядом с другом. Мэттью опустил голову на стол рядом с нетронутой чашкой кофе. Он был настолько пьян, что даже не узнал Уильяма.

– Мэттью, это я, – сказал Уильям, глядя на друга. Из его глаз потекли слёзы.

Мэттью поднял голову, задел чашку, и кофе пролился на стол.

– Старина, ты плачешь? Тебя что, девушка бросила?

– Нет, мой друг, – ответил Уильям.

– Вечно с ними какие-то проблемы.

– Я знаю.

– У меня есть хороший друг, – сообщил Мэттью заплетающимся языком. – Он всегда заступался за меня, пока мы не поссорились сегодня – в первый раз. Но во всём виноват я. Я его сильно подставил.

– Нет, вовсе нет, – возразил Уильям.

– А откуда ты знаешь? – спросил Мэттью сердито. – Ты недостоин того, чтобы знать его.

– Пойдём домой, Мэттью.

– Меня зовут Мартин!

– Извини, Мартин, пойдём домой.

– Нет, я хочу остаться здесь. Сейчас сюда придёт одна девица, и, по-моему, теперь я готов заняться ею.

– У меня есть отличное виски, настоящий выдержанный молт, – сообщил Уильям. – Почему бы нам не выпить вместе?

– А бабы у тебя есть?

– Да, в изобилии.

– Тогда всё нормально, я еду с тобой.

Уильям поднял Мэттью, подставил ему своё плечо и медленно повёл к выходу из кафе. Он впервые в жизни ощутил, насколько тяжёлым был Мэттью. Они прошли мимо двух полицейских, сидевших за стойкой, и Уильям услышал, как один сказал другому: «Чёртовы гомосеки».

Уильям помог Мэттью сесть в машину и отвёз его на Бикон-Хилл. Кэтрин ждала их.

– Тебе следовало отправиться спать, дорогая.

– Я не смогла заснуть, – ответила она.

– Боюсь, он совершенно невменяем.

– Это и есть та девушка, что ты обещал мне? – спросил Мэттью.

– Да, она позаботится о тебе.

Вместе с Кэтрин Уильям провёл друга в спальню для гостей и уложил в кровать. Кэтрин начала раздевать его.

– Ты тоже должна раздеться, – заявил Мэттью. – Ведь я же заплатил десять долларов.

– Как только раздену тебя, дорогой, – сказала Кэтрин непринуждённо.

– А почему ты такая печальная?

– Потому что я люблю тебя, – ответила Кэтрин, и на глаза у неё навернулись слёзы.

– Не плачь! Тут незачем плакать. На этот раз у меня получится, вот увидишь.

После того как Мэттью был раздет, Уильям накрыл его простынёй и одеялом, а Кэтрин погасила свет.

– Ты же обещала лечь со мной, – сказал Мэттью сонным голосом.

Она тихо прикрыла дверь.

Уильям задремал в кресле перед дверью комнаты, где спал Мэттью, из страха, что его друг может проснуться и уйти. Кэтрин разбудила его утром перед тем, как подать завтрак Мэттью.

– Кэтрин, что я здесь делаю? – таковы были первые слова Мэттью.

– Ты приехал с нами вчера после вечеринки у Эндрю Макензи, – ответила Кэтрин, впрочем, довольно неубедительно.

– Нет, не так. Я поехал в «Ин энд Аут» с этой ужасной девкой – Патрицией или как там её, – а она отказалась пойти со мной. Боже, я чувствую себя отвратительно! Можно стакан томатного сока? Не хочу показаться невежливым, но завтрак мне нужен в последнюю очередь.

– Конечно, Мэттью.

В комнату вошёл Уильям, Мэттью поднял на него глаза. Они в молчании смотрели друг на друга.

– Ты всё знаешь, не так ли? – спросил наконец Мэттью.

– Да, – ответил Уильям, – я был дураком, и, надеюсь, ты простишь меня за это.

– Не плачь, Уильям. Я не видел твоих слёз с двенадцати лет, когда Ковиньон напал на тебя, а я должен был оттаскивать его. Помнишь? Интересно, чем теперь занимается Ковиньон? Наверное, содержит бордель где-нибудь в Мексике – это всё, на что он был способен. Слушай, если ты узнаешь, что это так, – отвези меня туда. Не плачь, Уильям. Большие мальчики не плачут. Тут уж ничего не поделаешь. Я встречался со всеми специалистами от Нью-Йорка до Лос-Анджелеса и Цюриха, и они ничего не смогли сделать. Ты не возражаешь, если я сегодня не пойду на работу? Я ужасно себя чувствую. Разбуди меня, если я буду мешать или просплю слишком долго, и я найду дорогу домой.

– Это и есть твой дом, – сказал Уильям.

Мэттью изменился в лице.

– Сообщи моему отцу, Уильям. Я не могу. Ты ведь тоже единственный сын, и ты понимаешь.

– Хорошо. Я отправлюсь в Нью-Йорк завтра же и сообщу ему, если ты пообещаешь остаться со мной и Кэтрин. Я не стану мешать тебе напиваться, если тебе это необходимо, или иметь столько женщин, сколько ты хочешь, но ты должен остаться здесь.

– Лучшего предложения я не слышал уже многие недели, Уильям. А теперь, я думаю, мне нужно ещё немного поспать. Я очень устаю в последние дни.

Уильям смотрел, как Мэттью засыпает глубоким сном, затем взял из ослабевшей руки пустой стакан. На простынях расплывалось пятно от томатного сока.

– Не умирай, – прошептал Уильям, – пожалуйста, не умирай, Мэттью. Разве ты забыл, что нам с тобой предстоит возглавить самый большой банк в Америке?

На следующий день Уильям уехал в Нью-Йорк на встречу с Чарльзом Лестером. Узнав новости, тот заметно постарел и осунулся.

– Спасибо, Уильям, что лично приехали, чтобы рассказать мне обо всём. Я почувствовал, что с Мэттью что-то не так, когда он перестал приезжать ко мне, а ведь раньше навещал каждый месяц. Я буду приезжать на выходные и попытаюсь не показывать, что ваша новость была для меня сильным ударом. Боже, чем же он заслужил такое? Когда умерла жена, я делал всё ради Мэттью, а теперь мне некому оставить мой бизнес. Сьюзен совершенно не интересуется банковским делом.

– Приезжайте в Бостон, когда вам захочется. Вы всегда найдёте у нас тёплый приём.

– Спасибо, Уильям, за всё, что вы делаете для Мэттью. Жаль, что ваш отец не дожил до этого дня. Он бы увидел, насколько его сын достоин носить имя Каинов. Если бы я только мог поменяться с Мэттью местами, чтобы он жил…

– Мне пора возвращаться к нему, сэр.

– Да, конечно. Скажите ему, что я стойко перенёс известие. Не говорите ему больше ничего.

– Да, сэр.

В тот же вечер Уильям уехал назад в Бостон. Дома он увидел, что Мэттью остался с Кэтрин и, сидя на веранде, читал последний американский бестселлер «Унесённые ветром». Когда Уильям вошёл через зеркальную дверь, Мэттью поднял на него глаза.

– Ну и как старик отнёсся к новости?

– Он плакал, – сказал Уильям.

– Председатель банка «Лестер» плакал? – удивился Мэттью. – Проследи, чтобы об этом не узнали акционеры.

Мэттью перестал пить и до самых последних дней все силы отдавал работе, так что Уильяму даже приходилось сдерживать его. Мэттью был впереди всех и дразнил Уильяма, если тот не успевал разделаться со своей почтой до конца дня. Вечерами перед ужином Мэттью играл с Уильямом в теннис или соревновался с ним в гребле на вёслах.

– Вот когда я не смогу победить тебя, тогда и умру, – смеялся он.

Мэттью отказался ложиться в больницу, предпочитая оставаться в Красном доме. Недели шли неспешно, но для Уильяма они летели: каждое утро он просыпался с мыслью – а жив ли ещё Мэттью.

Мэттью умер в четверг, не дочитав сорока страниц до конца «Унесённых ветром».

Похороны состоялись в Нью-Йорке; Кэтрин и Уильям находились рядом с Чарльзом Лестером. За шесть месяцев он превратился в старика, и, стоя у могилы жены и единственного сына, сказал Уильяму, что не видит больше цели в жизни. Уильям ничего не ответил, ведь слова не могли помочь горю отца. На следующий день Кэтрин и Уильям вернулись в Бостон. Красный дом казался пустым без Мэттью. Последние несколько месяцев были одновременно и самым счастливым, и самым несчастным периодом в жизни Уильяма. Смерть сблизила его и с Мэттью, и с Кэтрин так сильно, как никогда не смогла бы нормальная жизнь.

Когда Уильям вновь приступил к работе, он вдруг обнаружил, что ему трудно вернуться в прежнюю колею. Он часто вставал со своего места и по привычке шёл в кабинет Мэттью, чтобы получить совет, выслушать шутку или просто убедиться в том, что его друг на месте, но его там не было. Прошли долгие недели, прежде чем Уильям избавился от этой привычки.

Тони Симмонс проявлял понимание, но толку в этом было мало. Уильям потерял всякий интерес к банковскому делу и даже к банку «Каин и Кэббот». Он всегда считал само собой разумеющимся, что он и Мэттью будут расти вместе и разделят общую судьбу. Никто не упрекал его, что он перестал соответствовать собственным высоким требованиям к работе. Зато Кэтрин стала беспокоиться, что он долгие часы проводит в одиноком раздумье.

Но однажды утром она проснулась и увидела, что Уильям сидит на кровати и смотрит на неё.

– Что-то не так, дорогой?

– Нет, я просто гляжу на мой самый дорогой актив и надеюсь, что заслуживаю его.

22

К концу 1932 года Америка всё ещё находилась в тисках депрессии, и Авель начал испытывать лёгкую тревогу относительно будущего группы «Барон». За последние два года исчезли две тысячи банков, и каждую неделю закрывались всё новые. Без работы оставались ещё девять миллионов человек, хотя это и давало Авелю возможность обеспечить высокопрофессиональный персонал для своих отелей. И всё-таки группа «Барон» за год потеряла семьдесят две тысячи долларов, хотя он предполагал не допустить убытков. Он уже задумывался над тем, хватит ли у его кредитора денег и терпения, чтобы дождаться, когда он повернёт течение дел.

Во время успешной кампании Антона Чермака на пост мэра Чикаго Авель начал активно интересоваться политикой. Чермак уговорил Авеля вступить в Демократическую партию, которая развернула бурную кампанию против «Сухого закона». Авель всей душой выступил на стороне Чермака, поскольку «Сухой закон» серьёзно вредил гостиничному бизнесу. Да и происхождение Чермака – он был иммигрантом из Чехословакии, – послужило сближению двух мужчин. Авель обрадовался, когда его избрали делегатом на съезд Демократической партии, который в том году проходил в Чикаго. В ходе съезда Чермак заставил весь набитый битком зал вскочить на ноги своей речью, в которой были такие слова:

– Меня не было на «Мэйфлауэре». Это правда, но я приехал сразу же, как только смог.

На съезде Чермак представил Авеля Франклину Рузвельту, который произвёл на Авеля огромное впечатление. Рузвельт легко выиграл президентские выборы, и по всей стране официальные должности начали занимать демократические кандидаты. Одним из вновь избранных депутатов городского муниципалитета Чикаго стал Генри Осборн. Когда несколько недель спустя Антон Чермак был сражён в Майами пулей убийцы, покушавшегося на Рузвельта, Авель решил пожертвовать средства и время на дело польских демократов в Чикаго.

В 1933 году группа «Барон» потеряла только двадцать три тысячи, а один отель – в Сент-Луисе – даже показал реальную прибыль. Когда президент Рузвельт выступил 12 марта по радио со своей первой «беседой у камина» и призвал соотечественников «вновь поверить в Америку», уверенность Авеля в успехе подскочила до небес, и он принял решение вновь открыть два отеля, которые закрыл в прошлом году.

Софья ворчала по поводу его долгих визитов в Чарльстон и Мобил, где он вытаскивал из нафталина два отеля. Она никогда не хотела, чтобы Авель был кем-то выше помощника управляющего в «Стивенсе», – тогда ей было бы с ним полегче. Но дела шли всё быстрее с каждым месяцем, она поняла, что не может держаться наравне с Авелем, и начала переживать, как бы он не потерял к ней интерес.

Её беспокоило и отсутствие у них детей; она стала ходить по врачам, которые заверяли её, что беременности ничто не мешает. Один даже предложил обследовать Авеля, но Софья отказалась, понимая, что он даже упоминание об этом воспримет как попытку опорочить его мужское достоинство. Наконец, когда эта тема обострилась настолько, что им было трудно о ней говорить, у Софьи пропали месячные. В слабой надежде она прождала ещё месяц и только потом сказала Авелю и посетила врача, который подтвердил, что она наконец беременна. К радости Авеля, Софья разрешилась девочкой. Это произошло под Новый, 1934 год. В память о сестре Авеля её назвали Флорентиной. Авель был очарован дочерью с первого взгляда, и Софья поняла, что с этого дня она перестала быть его единственной любовью. Джордж и двоюродный брат Софьи стали кумовьями, а в день крещения девочки Авель устроил традиционный польский пир с десятью переменами блюд. Ребёнка одарили множеством подарков, включая и красивое антикварное кольцо от кредитора Авеля. Можно было сказать, что он ответил подарком на подарок, когда группа «Барон» показала прибыль в шестьдесят три тысячи долларов. Убыточным оставался только «Барон» в Мобиле.

После рождения Флорентины Авель обнаружил, что проводит в Чикаго гораздо больше времени, и это обстоятельство подсказало ему решение построить отель «Барон» и здесь тоже. После Всемирной выставки, которая прошла в Чикаго, гостиницы переживали расцвет. Авель захотел сделать новый отель флагманом группы в память о Дэвисе Лерое. Компания всё ещё владела участком земли, который занимал старый «Ричмонд» на Мичиган-авеню. Авель неоднократно получал предложения продать владение, но удерживал его за собой в надежде, что однажды он найдёт силы и средства, чтобы отстроить отель заново. Под проект требовались капиталовложения, и Авель решил использовать семьсот пятьдесят тысяч долларов, которые он в итоге получил от страховой компании «Грейт Вестерн» за старый «Ричмонд», чтобы начать строительство нового. Как только его планы сформировались, он рассказал о своём намерении Кертису Фентону с единственной целью выяснить, не захочет ли Дэвид Макстон помешать строительству возможного соперника «Стивенса», – Авель считал, что в сложившихся обстоятельствах необходимо было узнать это. Несколько дней спустя Кертис Фентон сообщил, что его кредитор пришёл в восторг от идеи восстановления отеля «Барон» в Чикаго.

Для того чтобы построить новый «Барон», Авелю потребовалось двенадцать месяцев, причём огромную помощь ему оказал депутат муниципального собрания Генри Осборн, который быстро собрал необходимые разрешения городских властей. Здание было открыто в 1936 году мэром города Эдвардом Келли, который после смерти Чермака стал главным организатором работы Демократической партии. В память о Дэвисе Лерое в отеле не было двенадцатого этажа, этой традиции Авель придерживался при строительстве каждого нового отеля «Барон».

На церемонии присутствовали оба сенатора от штата Иллинойс, они выступили с речами перед двумя тысячами собравшихся гостей. Чикагский «Барон» был верхом совершенства как по архитектуре, так и по качеству строительства. Авелю отель обошёлся в сумму более миллиона долларов, но было ясно, что каждый цент истрачен с пользой. Холлы отеля были просторны и роскошны, с лепниной на высоких потолках и убранством, выдержанным в пастельно-зелёных тонах, что производило приятное и успокаивающее впечатление. На полах лежали толстые ковры. И повсюду была видна тёмно-зелёная буква «Б» – от флага, развевавшегося на вершине здания в сорок два этажа, до аккуратного лацкана на пиджаке младшего коридорного.

– Этот отель уже несёт на себе приметы успеха, – сказал Гамильтон Льюис, старший сенатор от Иллинойса, – поскольку, друзья мои, Чикагский Барон – не здание, а человек.

Авель сиял от нескрываемого удовольствия, слушая такие слова под одобрительный крик двух тысяч гостей.

Ответное выступление Авеля было удачно составлено и убедительно изложено, поэтому закончилось овацией, все присутствующие встали. Авель начинал уверенно чувствовать себя среди больших политиков и крупных бизнесменов. Софья не находила себе места на торжественном мероприятии и держалась в тени мужа. Эта церемония была слишком тяжела для неё. Она не понимала и не интересовалась успехом, которого добился Авель. Она теперь могла позволить себе самые дорогие платья, но всё равно выглядела простушкой, которой здесь не место, хотя и прекрасно понимала, что это раздражает Авеля. Он разговаривал с Генри Осборном, а она стояла рядом.

– Это, наверное, поворотный пункт в твоей жизни, – сказал Генри, хлопая Авеля по спине.

– Точно, поворотный – мне только что исполнилось тридцать.

Авель положил руку на плечо Генри, и в этот момент сработала фотовспышка. Авель сиял, первый раз в жизни ощущая, что значит быть публичной фигурой.

– Я построю отели «Барон» по всему миру, – сказал он достаточно громко, чтобы его слышал журналист. – Я хочу стать для Америки тем же, чем для Европы стал Цезарь Ритц. Держись рядом, Генри, ты получишь незабываемое удовольствие.

23

На следующее утро за завтраком Кэтрин показала Уильяму небольшое сообщение на семнадцатой странице «Глоуб», где говорилось об открытии отеля «Барон» в Чикаго.

Уильям улыбался, читая статью. Насколько же были глупы директора «Каин и Кэббот», что не прислушались к нему, когда он советовал им поддержать группу «Ричмонд»! Уильяму было приятно, что он не ошибся в своих оценках Росновского, хотя банк и потерял довольно много, не заключив тогда сделки. Его улыбка стала ещё шире, когда он прочитал прозвище, данное Авелю, – «Чикагский Барон». И вдруг ему стало нехорошо. Он внимательнее посмотрел на фотографию, иллюстрировавшую статью, – ошибки быть не могло, да и подпись к ней гласила: «Авель Росновский, председатель группы «Барон», беседует с членом совета директоров Федеральной резервной системы Мечиславом Шимчаком и депутатом городского собрания Генри Осборном».

Уильям швырнул газету на стол и на секунду задумался. Как только он прибыл в свой кабинет, сразу же позвонил Томасу Коэну из «Коэн, Коэн и Яблонз».

– Сколько лет, сколько зим, мистер Каин, – таковы были первые слова Томаса Коэна. – Я с большим сожалением узнал о смерти вашего друга Мэттью Лестера. Как ваша жена и сын, кажется, его зовут Ричард?

Уильям всегда восхищался способностью Томаса помнить имена и степени родства.

– Да, его зовут именно так. Спасибо, с ними всё в порядке, мистер Коэн.

– И чем я могу вам помочь на этот раз, мистер Каин? – Томас также помнил, что Уильям не выносит более одной фразы разговора не по делу.

– Я хочу нанять через вас надёжного сыщика. Я не хочу, чтобы моё имя ассоциировалось с этим расследованием, но мне опять нужна вся информация о Генри Осборне. Всё, чем он занимался с тех пор, как покинул Бостон, а особенно – о том, есть ли связь между ним и Авелем Росновским из группы «Барон».

В воздухе повисла короткая пауза, после чего юрист ответил:

– Хорошо.

– Вы можете подготовить информацию за неделю?

– Пожалуйста, дайте мне две, мистер Каин, – попросил Коэн.

– Вся информация по этому поводу должна лежать у меня на столе через две недели, мистер Коэн. Хорошо?

– Через две недели, мистер Каин.

Томас Коэн оказался, как всегда, надёжным человеком, и на пятнадцатое утро на столе Уильяма лежал исчерпывающий отчёт. Уильям внимательно прочитал досье. На первый взгляд никаких официальных деловых контактов между Авелем Росновским и Генри Осборном не было. Похоже, Росновский считал Осборна полезным политическим контактом, но не более того. Сам же Осборн после отъезда из Бостона перелетал с работы на работу, пока не осел в главном офисе страховой компании «Грейт Вестерн». Судя по всему, именно так он вошёл в контакт с Авелем Росновским, поскольку старый «Ричмонд» в Чикаго был застрахован именно в этой компании. Когда отель сгорел, страховая компания поначалу отказалась выплатить ему страховку. Некий Дезмонд Пэйси был отправлен в тюрьму на десять лет по обвинению в поджоге, но имелись подозрения, что Авель Росновский тоже замешан в этом деле. Доказать ничего не смогли, и страховая компания позднее предложила сойтись на трёх четвертях миллиона долларов. Осборн теперь, сообщалось далее в отчёте, депутат городского собрания и занимается исключительно политикой. В обществе уверенно считают, что он надеется стать конгрессменом от Чикаго. Недавно он женился на некой мисс Мэри Акстон, дочери богатого фармацевта, но детей у них пока нет.

Уильям ещё раз перечитал отчёт, чтобы ничего не пропустить – даже не имеющего отношения к делу. Хотя и было ясно, что двух мужчин связывает немногое, он не мог отделаться от ощущения, что отношения между Авелем Росновским и Генри Осборном – пусть и по сколько угодно мелкому поводу – несут в себе возможную опасность для него. Он отправил чек Томасу Коэну и попросил, чтобы досье обновляли раз в квартал. Прошло три месяца, новый квартальный отчёт не открыл ничего нового, и он перестал волноваться, решив, что слишком резко отреагировал на фотографию в «Бостон Глоуб».

Весной 1937 года Кэтрин подарила мужу девочку, которую назвали Виргиния. Уильям опять стал менять пелёнки, и его восхищение «юной леди» было настолько сильным, что Кэтрин пришлось уносить девочку каждую ночь из боязни, что он не даст ей заснуть. Ричард, которому теперь было два с половиной года, мягко говоря, не слишком приветствовал новоприбывшую, но время и новые игрушки смягчили его ревность.

К концу года отдел Уильяма в «Каин и Кэббот» принёс банку приличную прибыль. Уильям вышел из ступора, в котором находился после смерти Мэттью, и скоро вновь подтвердил свою репутацию прозорливого игрока на фондовом рынке, во многом ещё и потому, что изобретатель схем «продажи коротких позиций» [11] Смит признался, что всего лишь усовершенствовал метод Уильяма Каина из Бостона. Даже Тони Симмонс перестал раздражать его. И, тем не менее, Уильям был озабочен тем, что у него нет перспективы стать председателем совета директоров «Каин и Кэббот», пока Тони Симмонс не уйдёт в отставку через семнадцать лет. Поэтому он начал приглядываться к другим банкам в поисках нового места работы.

Кэтрин и Уильям взяли за правило раз в месяц по выходным ездить к Чарльзу Лестеру в Нью-Йорк. За три года, прошедшие после смерти Мэттью, банкир сильно постарел, и в финансовых кругах ходили слухи, что он полностью потерял интерес к своему делу и редко наведывается в банк. Уильям стал было задумываться над тем, долго ли ещё протянет старик, как вдруг несколько недель спустя Лестер умер. Уильям отправился на похороны в Нью-Йорк. Казалось, там собрались все, включая и вице-президента Соединённых Штатов Джона Гарнера. После похорон Уильям и Кэтрин вернулись в Бостон, горестно сознавая, что потеряли последнюю ниточку, соединявшую их с семейством Лестеров.

Прошло ещё шесть месяцев, и Уильям получил сообщение от знаменитой юридической конторы «Салливан и Кромвель», где выражалась надежда на то, что он сможет почтить своим присутствием церемонию оглашения завещания покойного Чарльза Лестера в их конторе на Уолл-стрит. Уильям поехал на оглашение не столько для того, чтобы узнать, что оставил ему Чарльз Лестер, сколько из уважения к его памяти. Он надеялся получить там какую-нибудь вещицу в память о Мэттью, которую мог бы поместить рядом с «гарвардским веслом», что до сих пор висело на стене гостевой спальни в Красном доме. Он также с радостью ждал возобновления знакомства с многочисленными членами семейства Лестеров, которых узнал, когда вместе с Мэттью проводил школьные и студенческие каникулы.

За день до начала оглашения завещания Уильям отправился в Нью-Йорк на только что купленном «Даймлере» и остановился в Гарвардском клубе. По прибытии на следующее утро в контору «Салливан и Кромвель» он с удивлением обнаружил, что в зале собралось более пятидесяти человек. Уильям приветствовал кузенов, кузин и тётушек Мэттью, которые казались ему сильно постаревшими, затем поискал глазами сестру Мэттью Сьюзен, но не нашёл. Ровно в десять часов в зал вошёл Артур Кромвель в сопровождении помощника, в руках которого был коричневый кожаный портфель. Все замолчали в ожидании и надежде. Юрист начал с того, что объяснил собравшимся будущим наследникам, что срок в шесть месяцев со дня смерти до оглашения завещания был специальным условием мистера Лестера. Он хотел, чтобы волнения после его смерти улеглись, и только потом его завещание было бы оглашено.

Уильям оглядел зал и увидел напряжённые лица людей, ловивших каждый звук, который вылетал изо рта юриста. Артуру Кромвелю понадобился почти целый час, чтобы зачитать завещание. После обычных отчислений помощникам и слугам, на благотворительность и в пользу Гарвардского университета Кромвель перешёл к оглашению основного завещания Чарльза Лестера, которым тот делил личное состояние между всеми родственниками в более или менее полном соответствии со степенью родства. Его дочь Сьюзен получала большую часть его состояния, а остальное поровну разделили пять племянников и три племянницы. Все деньги и акции оставались в доверительном управлении банка до достижения ими тридцати лет. Нескольким тётушкам и другим отдалённым родственникам предназначались единовременные выплаты наличными.

В этом месте мистер Кромвель объявил:

– Таким образом распределяются все известные активы покойного Чарльза Лестера.

Люди начали ёрзать на стульях, и по залу полетели нервные шепотки. Никто не хотел признаваться в том, что безвременная смерть сделала их богатыми.

– Однако завещание мистера Чарльза Лестера на этом не заканчивается, – невозмутимо сообщил юрист, и все снова уселись на свои места в страхе перед последним громом с ясного неба. – Я продолжу собственными словами покойного: «Я всегда считал, что банк и его репутация не могут быть лучше, чем люди, которые в нём работают. Как известно, я надеялся, что мой сын Мэттью будет моим преемником, но вмешалась трагическая и безвременная смерть. До настоящего момента я никому не раскрывал свой выбор преемника на место главы банка «Лестер». Теперь же я должен сообщить вам, что хочу, чтобы сын Ричарда Лоуэлла Каина и вице-председатель банка «Каин и Кэббот» Уильям Лоуэлл Каин был на ближайшем пленарном заседании совета директоров банка назначен председателем совета и компании доверительного управления Лестера».

В зале раздался шум. Многие стали оглядываться в поисках загадочного мистера Уильяма Лоуэлла Каина, которого знали только члены семьи Лестера.

– Вот теперь завещание покойного Чарльза Лестера оглашено полностью, – сказал мистер Кромвель.

Уильям поднял глаза. К нему приближалась Сьюзен Лестер. Она уже не была толстым щеночком, но привлекательные веснушки остались. Он улыбнулся, но она прошла мимо, даже не посмотрев в его сторону. Уильям похолодел.

Не обращая внимания на шум голосов, к Уильяму быстро подошёл высокий седовласый человек в тёмном костюме в полоску и серебристом галстуке.

– Вы Уильям Каин, не так ли?

– Да, это я, – нервно ответил Уильям.

– Меня зовут Питер Парфит, – представился незнакомец.

– Вице-председатель банка Лестера, – добавил Уильям.

– Именно так, сэр. Я незнаком с вами лично, но мне известна ваша репутация. Я имел счастье знать вашего отца. Раз Чарльз Лестер считал, что ваше место – в кресле председателя, то это для меня достаточно серьёзная рекомендация.

Никогда ещё Уильям не испытывал такого облегчения.

– Где вы остановились в Нью-Йорке? – продолжил Питер Парфит, не давая Уильяму ответить.

– В Гарвардском клубе.

– Прекрасно. Могу я спросить: свободны ли вы сегодня вечером, чтобы отужинать со мной?

– Я собирался вечером уехать в Бостон, – сказал Уильям, – но, видимо, мне придётся остаться на несколько дней в Нью-Йорке.

– Хорошо. Тогда почему бы вам не прийти ко мне на ужин, скажем, в восемь часов?

Банкир вручил Уильяму визитную карточку с выполненным каллиграфическим шрифтом и тиснённым золотом адресом.

– Буду рад возможности поговорить с вами в более дружественной обстановке.

– Благодарю вас, сэр! – Уильям сунул карточку в карман.

Вокруг него стали собираться люди; кто-то был настроен враждебно, кто-то подходил с поздравлениями.

Когда Уильяму наконец удалось вырваться на свободу, он вернулся в Гарвардский клуб и первым делом позвонил Кэтрин, чтобы сообщить новости.

– Как бы порадовался за тебя Мэттью, – тихо сказала жена.

– Я знаю.

– Когда ждать тебя домой?

– Бог его знает. Я сегодня ужинаю с Питером Парфитом, вице-председателем банка. Переночую в клубе, а завтра позвоню тебе ещё раз и расскажу, как идут дела.

– Хорошо, дорогой.

– Всё ли спокойно на Восточном побережье?

– Ну, у Виргинии режутся зубки, и, похоже, она нуждается в дополнительном внимании. Ричард был отправлен в постель раньше обычного за то, что нагрубил няне, и все мы скучаем по тебе.

– Я позвоню завтра, – сказал Уильям, смеясь.

– Да уж, пожалуйста. Кстати, прими мои поздравления. Я одобряю решение Чарльза Лестера, хотя жизнь в Нью-Йорке будет мне ненавистна.

Уильям впервые подумал, что ему предстоит жить в Нью-Йорке.

Уильям прибыл в дом Питера Парфита на Шестьдесят четвёртой улице к восьми часам того же вечера и, к своему удивлению, отметил, что хозяин оделся к парадному ужину. Уильям был слегка смущён и чувствовал себя неловко в обычном деловом костюме, и оправдался перед хозяйкой тем, что собирался вечером вернуться в Бостон. Диана Парфит, которая, как выяснилось, была второй женой Парфита, очаровала гостя. Казалось, она очень рада тому, что Уильям станет следующим председателем совета директоров банка Лестера. Уильям не мог удержаться, чтобы не спросить Питера Парфита о том, как, по его мнению, отреагирует совет директоров на пожелание Чарльза Лестера.

– Члены совета подчинятся его воле, – сказал Парфит. – Я уже переговорил с большинством из них. Пленарное заседание состоится в понедельник, и на нём ваша кандидатура будет утверждена. Я вижу лишь небольшое облачко на горизонте.

– Какое? – спросил Уильям, стараясь не казаться взволнованным.

– Строго между нами: второй вице-председатель, Тэд Лич, ждал, что председателем назначат именно его. Сказать по правде, он уже предвкушал это. Нас всех уведомили, что никаких кандидатур выдвигать нельзя до тех пор, пока не будет оглашено завещание, так что последняя воля Чарльза Лестера стала шоком для Тэда.

– Может ли он затеять свару? – поинтересовался Уильям.

– Боюсь, что да, но вам не о чем беспокоиться.

– Не могу не отметить, – сказала Диана Парфит, пристально глядя на суфле в своей тарелке, – что этот человек мне никогда не нравился.

– Перестань, дорогая! – укоризненно произнёс Парфит. – Мы не должны ничего говорить о Тэде за его спиной, пока у мистера Каина не будет возможности сделать собственные выводы. По моему разумению, совет подтвердит в понедельник назначение мистера Каина, и есть вероятность, что Тэд Лич просто подаст в отставку.

– Мне бы не хотелось, чтобы кто-то подавал в отставку из-за меня, – заметил Уильям.

– Очень достойные слова, – оценил Парфит, – но путь вас не беспокоит лёгкий ветерок. Я уверен, что всё находится под контролем. Спокойно отправляйтесь завтра в Бостон, а я буду информировать вас о том, как легли карты.

– Может быть, мне стоит появиться завтра в банке? Если я не сделаю попытки встретиться с вашими коллегами, не станет ли это поводом для некоторого их недоумения?

– Нет, думаю, что это нежелательно в данных обстоятельствах. Более того, я считаю, что было бы благоразумнее не видеться с ними до окончания заседания в понедельник. Им ведь не захочется почувствовать себя чем-то обязанными вам, они и так уже переживают, что всё было решено за их спиной, а им осталось только торжественно проштамповать резолюцию. Последуйте моему совету, Билл, – возвращайтесь в Бостон, а я сообщу вам хорошие новости по телефону ещё до полудня в понедельник.

Уильям с неохотой согласился на предложение и продолжил приятную беседу с хозяевами дома, обсуждая вопрос о том, где бы они с Кэтрин могли остановиться в Нью-Йорке, пока не подыщут себе постоянную крышу над головой. К удивлению Уильяма, Питер Парфит не выказал ни малейшего желания изложить свои взгляды на банковский бизнес. Уильям усмотрел причину в том, что за столом присутствовала его жена. В результате прекрасного вечера они выпили чуть больше коньяку, чем следовало, и Уильям вернулся в Гарвардский клуб только после часа ночи.

По прибытии в Бостон Уильям сразу же рассказал Тони Симмонсу о событиях в Нью-Йорке, поскольку не хотел, чтобы тот услышал о его новом назначении от кого-то другого. Тони не проявил большой радости, чем весьма удивил Уильяма.

– Мне жаль, что вы уходите от нас, Уильям. Конечно, банк Лестера в два, а то и в три раза больше, чем «Каин и Кэббот», но мне некем заменить вас, так что я надеюсь: вы ещё не раз подумаете, перед тем как принимать предложение.

Уильям не мог скрыть своего удивления.

– Честно говоря, Тони, я думал, что вы только обрадуетесь, увидев мою спину на выходе.

– Уильям, когда же вы наконец поймёте, что мой главный интерес – это банк и что я никогда не сомневался в том, что вы один из самых прозорливых банкиров в сегодняшней Америке. Если вы покинете «Каин и Кэббот», многие крупные клиенты, естественно, пойдут следом за вами.

– Я никогда не переведу свои деньги в банк Лестера, – сказал Уильям, – и, уж конечно, не стану советовать клиентам уходить вместе со мной.

– Разумеется, не станете, но кое-кто из них захочет, чтобы их портфелями продолжали заниматься вы. Как ваш отец и Чарльз Лестер, они совершенно справедливо полагают, что банковское дело – это люди и репутация.

Уильям и Кэтрин в нервном напряжении проводили выходные, дожидаясь понедельника и результата заседания совета директоров в Нью-Йорке. Весь понедельник Уильям в крайнем волнении просидел в своём кабинете, лично отвечая на каждый звонок, но не услышал ничего интересного. Он не отлучался даже на обед. Наконец в начале седьмого позвонил Питер Парфит.

– Боюсь, что появились непредвиденные проблемы, Билл, – были его первые слова.

Сердце Уильяма упало.

– Беспокоиться вам не о чем, поскольку я держу положение под постоянным контролем, но совет требует предоставить ему право выставить своего кандидата против вас. Некоторые его члены даже представили заключение юристов, в котором утверждается, что соответствующий пункт завещания не имеет законной силы. Мне было дано неприятное поручение спросить вас, готовы ли вы соперничать на выборах с кандидатом совета директоров?

– А кого совет выдвигает в этом качестве?

– Никаких имён пока названо не было, но подозреваю, что их выбор падёт на Тэда Лича. Больше никто не проявил ни малейшего желания соперничать с вами.

– Мне нужно время, чтобы обдумать вашу информацию, – сказал Уильям. – Когда состоится следующее заседание?

– Ровно через неделю. Но не слишком забивайте себе голову Тэдом Личем. Я не сомневаюсь в вашей уверенной победе и буду информировать вас о развитии событий на неделе.

– Не хотите, чтобы я приехал в Нью-Йорк?

– Нет, не сейчас. Я не думаю, что такой визит решит проблему.

Уильям поблагодарил Парфита и повесил трубку. Он собрал свой старый кожаный портфель и вышел из кабинета в состоянии более чем угнетённом. Тони Симмонс с чемоданом в руках нагнал его на автостоянке.

– А я и не знал, что вы собираетесь куда-то уехать, Тони.

– Обычный ежемесячный обед банкиров в Нью-Йорке. Я вернусь завтра к полудню. Полагаю, могу совершенно спокойно на двадцать четыре часа оставить «Каин и Кэббот» в умелых руках следующего председателя совета директоров банка Лестера.

– Вполне возможно, что уже экс-председателя, – засмеялся Уильям, рассказал Тони о последних событиях и опять был удивлён его реакцией.

– Тэд Лич всегда видел себя следующим председателем, это правда, – согласился Тони. – Да и в финансовых кругах так считали. Но Тони предан банку, и я не верю, что он выступит против явно выраженного желания Лестера.

– Я и не догадывался, что вы знаете Лича.

– Не то чтобы хорошо знаю, – сказал Тони. – Он учился на курс старше меня в Йельском университете, а теперь я встречаю его время от времени на этих чёртовых банковских обедах, на которых вам тоже придётся присутствовать, когда вы станете председателем совета директоров. Тэд будет там сегодня. Если хотите, могу перекинуться с ним парой слов.

– Да, только, пожалуйста, будьте осторожны, ладно?

– Уильям, вы без малого десять лет говорите мне, что я всё время слишком осторожничаю.

– Извините, Тони. Забавно, как озабоченный своими проблемами человек теряет способность принимать здравые решения, в то время как он легко принимает их, когда дело касается других людей. Я целиком полагаюсь на вас и сделаю так, как вы мне посоветуете.

– Хорошо, тогда оставьте всё на моё усмотрение. Я выслушаю то, что скажет мне Лич, и утром сразу же позвоню.

Тони позвонил из Нью-Йорка, когда Уильям уже крепко спал.

– Я разбудил вас, Уильям?

– Да, а кто это?

– Тони Симмонс.

Уильям зажёг свет на своей половине кровати и посмотрел на будильник. Десять минут первого.

– И в самом деле, вы же обещали позвонить сразу же поутру.

Тони засмеялся.

– Боюсь, то, что я вам сообщу, смешным не покажется. Человека, который выступает против вашей кандидатуры на пост председателя совета директоров банка Лестера, зовут Питер Парфит.

– Что? – Уильям тут же проснулся.

– За вашей спиной он пытается обеспечить себе поддержку членов совета. Тэд Лич, как я и предполагал, выступает за ваше назначение, но совет теперь расколот пополам.

– Чёрт! Во-первых, Тони, благодарю вас, и, во-вторых, что же мне теперь делать?

– Если вы хотите стать следующим председателем совета директоров банка Лестера, вам следует побыстрее приехать сюда, пока члены совета не поинтересовались, почему это вы прячетесь от них в Бостоне.

– Прячусь от них?

– Это именно то, что Парфит последнее время говорит всем.

– Вот сукин сын!

– Ну, раз вы сами об этом заговорили, то я должен сказать, что не поручусь за его безупречную родословную, – заметил Тони.

Уильям засмеялся.

– Приезжайте и остановитесь в Йельском клубе. Там мы с вами можем побеседовать уже этим утром.

– Я приеду как можно быстрее.

– Возможно, я буду спать, когда вы приедете. Тогда наступит ваш черёд будить меня.

Уильям положил трубку и посмотрел на Кэтрин, которая спала в счастливом неведении о его новых проблемах. Он не хотел будить её. Нацарапав несколько строчек в оправдание своей отлучки, Уильям положил записку на столик у её края кровати, оделся, собрался – на этот раз не забыв и смокинг, – и отправился в Нью-Йорк.

Дороги были свободны, и поездка в «Даймлере» заняла у него всего пять часов. Уильям появился в Нью-Йорке одновременно с дворниками, почтальонами, разносчиками газет и утренним солнцем и снял номер в Йельском клубе, когда часы в холле прозвонили один раз, – было пятнадцать минут седьмого. Он распаковал вещи и решил часок отдохнуть, а потом уже будить Тони.

В дверь настойчиво постучали. Он, чуть было уже не заснувший, пошёл открывать. На пороге стоял Тони Симмонс.

– Какая чудная пижама, Уильям, – сказал Тони, улыбаясь. Сам он был уже одет.

– Я, должно быть, заснул. Если вы подождёте минутку, я буду в вашем распоряжении.

– Нет-нет, мне нужно успеть на поезд в Бостон. Принимайте душ, одевайтесь, а мы за это время поговорим.

Уильям пошёл в ванную, но оставил дверь открытой.

– Итак, ваша главная проблема в том… – начал Тони.

Уильям высунул голову наружу.

– Я ничего не слышу, когда льётся вода.

– Ваша главная проблема – это Питер Парфит. Он вообразил себе, что станет следующим председателем совета директоров банка и что именно его имя должно было стоять в завещании Чарльза Лестера. Он настраивает директоров против вас и вовсю ведёт закулисную игру. Тэд Лич посвятит вас в подробности; он хочет, чтобы вы встретились с ним за ланчем в «Метрополитен-клубе», куда он приведёт двух-трёх членов совета из числа тех, которым может доверять.

Уильям порезался бритвой.

– Чёрт! В каком клубе, вы говорите?

– «Метрополитен». Рядом с Пятой авеню по Шестидесятой улице.

– А почему не где-нибудь на Уолл-стрит?

– Уильям, когда вы имеете дело с такими, как Питер Парфит, не нужно оповещать всех о своих намерениях. Держите планы при себе и спокойно разыгрывайте свои карты. Исходя из того, что мне сообщил Лич, я полагаю, что вы всё ещё можете победить.

Уильям вышел из ванной с полотенцем, повязанным на талии.

– Я попытаюсь быть спокойным, – сказал он.

Тони улыбнулся.

– Мне пора в Бостон. Мой поезд отходит через пятнадцать минут с Центрального вокзала. – Он посмотрел на часы. – Чёрт, уже через двенадцать! – Тони остановился в дверях. – А вы знаете, ваш отец никогда не доверял Питеру Парфиту. Он всегда говорил, что Парфит чересчур скользкий. – Симмонс взялся за ручку чемодана. – Желаю удачи, Уильям!

– Как мне благодарить вас, Тони?

– Никак. Считайте, что так я пытаюсь искупить вину за своё отношение к Мэттью.

Застёгивая воротничок и поправляя галстук, Уильям посмотрел на закрытую дверь и удивился тому, что, проработав столько лет бок о бок с Тони Симмонсом, он так и не узнал его как следует, но теперь, в дни своего личного кризиса, встретил в нём надёжного друга, которого раньше совсем не замечал. Уильям спустился в ресторан и съел типично клубный завтрак: холодное варёное яйцо, твёрдый тост, масло и английский джем с соседнего стола. Официант подал ему экземпляр «Уолл-стрит Джорнел», где в финансовом разделе делались намёки на то, что в банке Лестера не всё идёт гладко после выдвижения Уильяма Каина кандидатом на пост председателя совета директоров.

Уильям вернулся в номер и попросил телефонистку соединить его с Томасом Коэном, абонентом в Бостоне. Ему пришлось прождать несколько минут, пока его соединили.

– Простите, мистер Каин, я и подумать не мог, что это вы звоните. Могу я поздравить вас с назначением на пост председателя совета директоров банка Лестера? Надеюсь, что теперь мы будем встречаться гораздо чаще.

– А это во многом зависит именно от вас.

– Мне кажется, я не совсем понимаю…

Уильям поведал юристу, что случилось за последние несколько дней, и зачитал соответствующую часть завещания Чарльза Лестера.

Томас Коэн тщательно записал каждое слово и внимательно перечитал записанное.

– Как вы думаете, может ли завещание Лестера быть оспорено в суде?

– Кто знает? Я не могу вспомнить прецедентов подобной ситуации. В девятнадцатом веке один депутат Палаты общин завещал свой избирательный округ, и его наследник вскоре стал премьер-министром. Но это было сто лет назад – и в Англии. А в нашем случае, если совет директоров решит оспорить завещание мистера Лестера, а вы попытаетесь отменить их решение по суду, я не берусь предсказывать, к какому заключению придёт судья. Лорду Мельбурну не нужно было убеждать нью-йоркский суд по делам наследства. Какая чудная юридическая коллизия, мистер Каин!

– А что посоветуете вы?

– Я ведь еврей, мистер Каин. Я приехал в эту страну в начале века, и мне всегда нужно было в жестокой борьбе добиваться своего. А вы сильно хотите стать председателем совета директоров банка?

– Да, мистер Коэн.

– Тогда послушайте совета старого человека, который за многие годы знакомства с вами стал весьма вас уважать, и я расскажу вам, что бы сделал я в вашем непростом положении.

Час спустя Уильям положил телефонную трубку и, поскольку время ещё было, отправился пешком по Парк-авеню на встречу с Тэдом Личем. По пути он прошёл мимо строительной площадки, работы на которой продвинулись уже довольно далеко. Над ограждающим её забором возвышался огромный рекламный щит с надписью: «Следующий отель группы «Барон» будет открыт в Нью-Йорке. Остановившись в «Бароне» хотя бы раз, вы не захотите останавливаться больше нигде». Уильям улыбнулся впервые за утро и уже более лёгким шагом двинулся к «Метрополитен-клубу».

Тэд Лич, ожидавший его в фойе клуба, оказался невысоким, щегольски одетым мужчиной с тёмно-русыми волосами и светлыми усами. Он пригласил Уильяма в бар. Уильям восхищался ренессансными интерьерами клуба, построенного Отто Куном и Стэнфордом Уайтом в 1894 году.

– Что вы будете пить, мистер Каин? – осведомился Тэд Лич.

– Сухой херес, пожалуйста.

Официант в красивой синей форме вернулся через несколько секунд с сухим хересом и виски с содовой, – ему не надо было спрашивать, что будет заказывать мистер Лич.

– За следующего председателя совета директоров банка Лестера! – провозгласил Тэд Лич.

Уильям заколебался.

– А вы не пейте, мистер Каин. Как известно, не следует пить за себя.

Уильям засмеялся, не зная, что ответить.

Спустя несколько минут к ним подошли два немолодых человека, оба высокие и спокойные, в серых деловых костюмах тройках со стоячими воротничками и однотонными галстуками. Встреть Уильям их на Уолл-стрит, он бы прошёл мимо, но в «Метрополитен-клубе» он присматривался к подошедшим очень внимательно.

– Мистер Альфред Роджерс и мистер Уинтроп Дэйвис, – представил Тэд Лич джентльменов.

Уильям сдержанно улыбнулся, всё ещё неуверенный в том, кто из них на его стороне. Воцарилось секундное молчание.

– С чего начнём? – поинтересовался тот, которого назвали Роджерсом.

– Сначала пообедаем, – сказал Тэд Лич.

Вся троица уверенно развернулась, явно зная, куда надо идти. Метрдотель посадил их у окна с видом на Центральный парк, где никто не мог подслушать их беседу.

– Давайте сделаем заказ, а потом поговорим, – предложил Тэд Лич.

В окно Уильяму был виден отель «Плаза». Он вспомнил, как отмечал там с бабушками свой выпуск, и Мэттью… Но с чаем в «Плазе» было связано и ещё какое-то воспоминание, только какое?

– Мистер Каин, давайте откроем карты, – сказал Тэд Лич. – Решение Чарльза Лестера назначить вас председателем совета директоров банка стало для нас сюрпризом, если не сказать резче. Но если совет директоров проигнорирует его завещание, банк может погрузиться в пучину хаоса. А никто из нас не желает такого исхода. Лестер был прозорлив, и у него имелись причины хотеть видеть вас своим преемником на посту. Для меня этого достаточно.

Уильям вспомнил, что уже слышал эти слова – от Питера Парфита.

– Мы трое, – вступил в разговор Уинтроп Дэйвис, – всем, что имеем, обязаны Чарльзу Лестеру, и мы выполним его желание, даже если это станет нашим последним делом в качестве членов совета.

– А такое вполне может случиться, – добавил Тэд Лич, – если Питеру Парфиту удастся стать следующим председателем.

– Извините, джентльмены, – сказал Уильям, – что причиняю вам столько хлопот. Если моё назначение стало сюрпризом для вас, то, поверьте, для меня оно было чем-то вроде грома среди ясного неба. Я считал, что мне по завещанию Чарльза Лестера достанется какая-нибудь личная вещь Мэттью, но не ответственность за целый банк.

– Мы понимаем положение, в котором вы оказались, мистер Каин, – сказал Тэд Лич. – И вы должны верить нам, когда мы говорим, что собрались здесь, чтобы помочь вам. Мы понимаем, что это трудно, после того как с вами смошенничал Питер Парфит, и после его уловок за вашей спиной и попыток обеспечить себе место председателя.

– Я вынужден верить вам, мистер Лич, ведь у меня нет иного выбора, как отдаться в ваши руки и искать вашего совета, как поступить в данной ситуации.

– Благодарю вас. Ситуация ясна. Кампания Питера Парфита прекрасно организована, и он чувствует, что может действовать с позиции силы. Поэтому, мистер Каин, мы должны быть предельно откровенны друг с другом, если хотим сохранить хоть какие-то шансы на победу. А я, со своей стороны, исхожу из того, что у вас хватит решимости на такую борьбу.

– Если бы я не был в этом уверен, меня бы здесь не было, мистер Лич. Ну а теперь, когда вы кратко изложили обстоятельства дела, позвольте мне предложить вам план действий по нанесению мистеру Парфиту сокрушительного удара.

– Конечно, – согласился Тэд Лич.

Все трое замерли в напряжённом ожидании.

– Вы, несомненно, правы, когда говорите, что Парфит чувствует силу своей позиции, поскольку до сегодняшнего дня атаковал всегда он и это давало ему возможность предвидеть дальнейшее развитие событий. Считаю, что наступило время повернуть ситуацию в обратную сторону и атаковать самим, причём там, где он менее всего ждёт этого, – на заседании совета директоров.

– И что же вы предлагаете нам делать, мистер Каин? – осведомился Уинтроп Дэйвис, несколько озадаченный.

– Я скажу, если вы позволите сначала задать вам несколько вопросов. Сколько постоянных директоров в совете имеют право голоса?

– Шестнадцать.

– И кто из них за кого выступает?

– Это – непростой вопрос, мистер Каин, – ответил Уинтроп Дэйвис. Он достал из кармана смятый конверт и внимательно изучил его оборотную сторону, а затем продолжил: – Я думаю, что мы можем твёрдо рассчитывать на шесть голосов, а Питер Парфит – на пять. Я был шокирован сегодня утром, когда узнал, что Руперт Корк-Смит, лучший друг Чарльза Лестера, не хочет выступать в вашу поддержку. Вот уж действительно странно, ведь он не любит Парфита. Думаю, это даёт Парфиту шесть голосов.

– Значит, до четверга у нас есть время, – добавил Тэд Лич, – чтобы выяснить, как будут голосовать по вашей кандидатуре остальные четыре члена совета.

– Почему до четверга? – спросил Уильям.

– На этот день назначено очередное заседание, – ответил Лич, поглаживая ус (как заметил Уильям, он всегда делал это перед тем, как начать говорить). – И что более важно, первым пунктом повестки дня стоит избрание нового председателя.

– Но мне сказали, что следующее заседание состоится в понедельник! – произнёс ошеломлённый Уильям.

– Кто? – спросил Дэйвис.

– Питер Парфит.

– Узнаю его тактику! – воскликнул Тэд Лич. – Нельзя сказать, что он ведёт себя по-джентльменски.

– Я достаточно много узнал об этом господине, – Уильям постарался вложить в слова побольше иронии, – чтобы принять решение объявить ему войну.

– Сказать легко – сделать трудно, мистер Каин. Он уже забрался на водительское сиденье и крепко держится за руль, – заметил Уинтроп Дэйвис. – И я не знаю, как мы сможем его оттуда вытащить.

– Надо зажечь ему красный свет, – ответил Уильям. – Кто имеет право созвать заседание?

– Пока у совета нет председателя – любой из двух вице-председателей, – сообщил Тэд Лич. – Что означает: либо я, либо Парфит.

– Сколько человек в совете образуют кворум?

– Девять, – сказал Дэйвис.

– Но если вы – один из двух вице-председателей, то кто же является секретарем совета?

– Я, – произнёс Альфред Роджерс, который до этого момента не открыл рта; такой талант Уильям больше всего ценил в секретаре.

– За какое время до начала чрезвычайного заседания вам нужно уведомлять о нём?

– Каждый директор должен быть уведомлен не менее чем за двадцать четыре часа. Чарльз Лестер придерживался правила уведомлять не менее чем за три дня.

– Но банковские правила разрешают созывать чрезвычайные заседания и через двадцать четыре часа?

– Именно так, мистер Каин, – подтвердил Роджерс.

– Прекрасно, тогда давайте созовём наше заседание завтра.

Три банкира уставились на него, как будто не поняли, что он сказал.

– Подумайте сами, джентльмены, – продолжал Уильям. – Вице-председатель мистер Лич созывает заседание, а мистер Роджерс оповещает всех директоров.

– Когда вы хотите созвать его? – спросил Тэд Лич.

– Завтра во второй половине дня. – Уильям посмотрел на часы. – В три часа.

– Боже, да ведь времени почти не осталось! – воскликнул Альфред Роджерс. – Боюсь, я не…

– Вот пусть его не останется и у Питера Парфита, хорошо?

– Это прекрасно, – сказал Тэд Лич, – если вы точно знаете, как хотите провести заседание.

– Заседание предоставьте мне. Просто проследите, чтобы оно было созвано правильно и каждый директор был проинформирован.

– Интересно, как отреагирует Питер Парфит, – сказал Тэд Лич.

– Не тревожьтесь за Питера Парфита! Мы всё время совершаем эту ошибку. Пусть он тревожится за нас. Как только – за двадцать четыре часа до заседания – он получит уведомление о созыве, нам будет нечего бояться. Мы не хотим, чтобы у него было дополнительное время на организацию контратаки. И, джентльмены, не удивляйтесь ничему из того, что я буду делать или говорить завтра. Доверьтесь моим оценкам и будьте на заседании, чтобы поддержать меня.

– А вам не кажется, что и нам хорошо бы знать, что у вас на уме?

– Нет, мистер Лич, вы должны явиться на заседание как незаинтересованный член совета директоров, который просто выполняет свой долг.

Тут Тэд Лич и два его коллеги начали понимать, почему Чарльз Лестер выбрал Уильяма Каина своим преемником. Они покинули «Метрополитен-клуб» гораздо более уверенными, чем прибыли туда, хотя и не знали, что же на самом деле произойдёт на заседании, которое им надо было срочно инициировать. А Уильям, действующий в соответствии с советами Томаса Коэна, теперь с нетерпением ждал момента, чтобы воплотить вторую, более тяжёлую их часть.

Большую часть дня и вечера он провёл в Йельском клубе, тщательно обдумывая свою тактику на завтрашнем заседании, и сделал лишь один короткий перерыв, чтобы позвонить Кэтрин.

– Как ты, дорогой? – спросила она. – Сбежал посреди ночи, и я даже не знаю – куда.

– В Нью-Йорк, к любовнице, – сказал Уильям.

– Несчастная девушка! Она, видимо, не знает о тебе и половины. И что она присоветовала тебе относительно дьявола Парфита?

– У меня не было времени спросить, мы были заняты другими делами. Ну а пока ты на проводе, скажи мне, какое мнение у тебя?

– Не делай того, чего в подобных обстоятельствах не стали бы делать Чарльз Лестер или твой отец, – внезапно посерьёзневшим голосом произнесла Кэтрин.

– Они, наверное, играют в гольф на восемнадцатом облаке и делают ставки, наблюдая за нами.

– Что бы ты ни делал, Уильям, ты не сильно ошибёшься, если всё время будешь помнить, что они наблюдают за тобой.

Уильям встал в начале седьмого, принял холодный душ и отправился на долгую прогулку в Центральный парк, чтобы освежить голову, а затем возвратился в Йельский клуб. На стойке администратора его ждало послание от жены. Прочитав его, Уильям рассмеялся: «Если ты будешь не слишком занят, не забудь купить Ричарду бейсбольную перчатку». Уильям взял экземпляр «Уолл-стрит Джорнел», который продолжал рассказ о проблемах в совете директоров банка Лестера в связи с избранием нового председателя. Теперь излагалась версия Питера Партифа с намёком на то, что на совете директоров в четверг его избрание председателем будет подтверждено. Уильям подумал: «А интересно, чья версия появится в завтрашней газете?» Ох, как же ему захотелось увидеть завтрашний номер! Он провёл утро, читая и перечитывая статьи корпоративных правил и внутреннего распорядка в банке Лестера. Он не пошёл на ланч, но нашёл время зайти в магазин спортивного инвентаря, чтобы купить сыну бейсбольную перчатку.

В два тридцать Уильям поймал такси и отправился в банк на Уолл-стрит, куда прибыл без нескольких минут три. Молодой швейцар спросил его, назначена ли ему встреча.

– Я Уильям Каин.

– Да, вас ждут в зале заседаний, сэр.

«Боже, – подумал Уильям, – я уже и забыл, где он».

Швейцар заметил его замешательство.

– Идите по коридору налево, вам нужна вторая дверь направо.

– Благодарю вас! – Уильям пошёл по коридору, стремясь сохранить уверенный вид. До этого момента он считал глупым выражение про сердце в пятках. Ему казалось, что его сердце бьётся громче, чем часы в холле, и если бы оно пробило три, он бы не удивился.

Тэд Лич в одиночестве стоял у входа в зал.

– Будут проблемы, – таковы были его первые слова.

– Вот и хорошо, – сказал Уильям. – Это именно то, что понравилось бы Чарльзу Лестеру, который никогда не бегал от проблем.

Уильям вошёл в большой, отделанный дубовыми панелями зал. Ему не нужно было пересчитывать головы, чтобы удостовериться, что все директора на месте. Сегодняшнее заседание не относилось к числу тех, которые кто-то из них мог проигнорировать. Разговоры сразу же прекратились. Уильям быстро сел в кресло председателя во главе длинного стола красного дерева, пока Питер Парфит не понял, что происходит.

– Прошу садиться, джентльмены.

Тэд Лич и некоторые другие директора сразу же сели, другие сделали это с неохотой. Начались перешёптывания.

Уильям увидел, как два директора, которых он не знал, собирались встать и вмешаться.

– Перед тем, как кто-то ещё захочет выступить, я – с вашего позволения – сделаю заявление, а затем вы решите, как действовать дальше. Полагаю, что это тот минимум, который мы обязаны выполнить, чтобы не нарушать пожелания покойного Чарльза Лестера.

Те двое сели.

– Благодарю вас, джентльмены. Для начала я хотел бы пояснить всем присутствующим, что у меня нет никакого желания стать председателем совета директоров этого банка… – Уильям сделал паузу, чтобы произвести впечатление. -…если на то не будет согласия большинства.

Каждая пара глаз была прикована теперь к Уильяму.

– В настоящее время, джентльмены, я являюсь вице-председателем банка «Каин и Кэббот» и владею пятьюдесятью одним процентом его акций. Этот банк основан моим дедом и имеет хорошую репутацию, хотя он и не такой крупный, как банк Лестера. Если мне придётся уехать из Бостона в Нью-Йорк, чтобы – в соответствии с волей Чарльза Лестера – стать следующим председателем совета директоров его банка, то такой переезд станет непростым испытанием для меня и моей семьи. Однако такова была воля Чарльза Лестера, а я не из тех, кто легкомысленно воспринимает подобные предложения. Я хотел бы также добавить, что сын Чарльза Лестера Мэттью был моим ближайшим другом в течение более пятнадцати лет, и я рассматриваю как трагедию тот факт, что это я, а не он, обращаюсь сегодня к вам в качестве кандидата на пост председателя.

Некоторые директора закивали в знак одобрения.

– Джентльмены, я буду счастлив, если смогу получить сегодня вашу поддержку, и я пожертвую всем в Бостоне, чтобы честно служить вам. Надеюсь, мне не надо рассказывать в деталях о своём опыте банковской работы. Думаю, что каждый из присутствующих директоров, кто читал завещание Чарльза Лестера, уже предпринял шаги, чтобы выяснить, почему он счёл меня достойным занять этот пост. Тони Симмонс, председатель совета директоров моего собственного банка, с которым знакомы многие из вас, просит меня остаться в «Каин и Кэббот».

Я намеревался ещё вчера проинформировать мистера Парфита о своём окончательном решении, если бы он взял на себя труд позвонить мне и спросить об этом. Я имел удовольствие отужинать в прошлую пятницу с мистером и миссис Парфит у них в доме, и по этому случаю он проинформировал меня, что у него нет желания выдвигать свою кандидатуру на вакантный пост председателя совета директоров этого банка и что, по его мнению, моим соперником является мистер Тэд Лич, другой вице-председатель. Позже я переговорил с мистером Личем, и он сообщил мне, что всегда поддерживал мою кандидатуру на этот пост. Исходя из этого, я предположил, что меня поддерживают оба вице-председателя. Прочитав сегодня утром «Уолл-стрит Джорнел» – хотя я не очень верю предсказаниям этой газеты с тех пор, как мне исполнилось восемь лет, – тут Уильям коротко хохотнул, – я понял, что мне следует посетить сегодняшнее совещание, чтобы убедиться в том, что я не потерял поддержку обоих вице-председателей. Мистер Лич созвал данное совещание, и я хочу спросить его, поддерживает ли он мою кандидатуру в качестве следующего председателя совета директоров банка?

Уильям посмотрел на Тэда Лича, который сидел с опущенной головой. Напряжение стало ощутимым.

Тэд Лич медленно поднял голову.

– Я безусловно поддерживаю мистера Каина.

Уильям впервые посмотрел прямо на Питера Парфита. Тот покрылся сильной испариной и не отрывал глаз от жёлтого блокнота, лежащего перед ним.

– Знаете ли, некоторые члены совета, – начал он, – решили, что мне следует поднять перчатку…

– То есть вы изменили свою точку зрения, отказали мне в поддержке и выступили против условий завещания Чарльза Лестера, – перебил его Уильям, добавив в голос некоторую нотку удивления.

– Проблема не так проста, как кажется…

– Да или нет, мистер Парфит?

– Да, я выступаю против вашей кандидатуры, – внезапно выдавил из себя Питер Парфит.

– И это при том, что в прошлую пятницу вы сказали мне, что не намерены выставлять свою кандидатуру?

– Я хотел бы пояснить свою позицию, а то вы слишком много на себя взяли. Это пока не ваш зал заседаний.

– Конечно, мистер Парфит.

Пока заседание шло именно так, как планировал Уильям. Его речь была тщательно подготовлена и предложена вниманию присутствующих, а Питер Парфит оказался в невыгодном положении, потерял инициативу, да ещё и публично был назван лжецом.

– Джентльмены, – начал Парфит, и было видно, что он пытается подобрать слова. – Видите ли…

Теперь внимание всех собравшихся переключилось с Уильяма на Парфита. Уильям воспользовался этим, чтобы немного расслабиться и присмотреться к лицам других директоров.

– После ужина с мистером Каином несколько директоров обратились ко мне в частном порядке, и я понял, что обязан принять во внимание их мнение и выставить свою кандидатуру. Я никогда не действовал против воли мистера Чарльза Лестера, которым всегда восхищался и которого всегда уважал. Естественно, я бы проинформировал мистера Каина о своём намерении перед началом намеченного на завтра заседания совета, но, должен признаться, сегодняшнее мероприятие застало меня врасплох. – Он глубоко вздохнул и продолжил: – Я работаю в банке двадцать два года, из них шесть – вице-председателем совета директоров. Поэтому мне кажется, что я имею право считаться кандидатом на пост председателя. Я буду рад приветствовать мистера Каина в качестве члена совета директоров, но больше не могу поддерживать его выдвижение. Я надеюсь, мои коллеги по совету сочтут возможным поддержать того, кто проработал в банке более двадцати лет, а не незнакомца, появившегося на сцене в результате причуды старого человека, расстроенного смертью единственного сына. Благодарю вас, джентльмены.

Парфит сел.

Его выступление в данных обстоятельствах произвело впечатление на Уильяма. Но у Парфита не было преимущества в виде советов мистера Коэна относительно последнего слова в споре. Уильям снова поднялся.

– Джентльмены, мистер Парфит подчеркнул, что вы незнакомы со мной лично. В этой связи хочу, чтобы никто не сомневался в том, кто я такой. Как я уже говорил, я – внук и сын банкиров, был банкиром всю свою жизнь, и нечестно с моей стороны – притворяться, что мне не хочется работать в качестве следующего председателя совета директоров банка Лестера. С другой стороны, если вы – после всего, что слышали сегодня, – решите поддержать кандидатуру мистера Парфита, то так тому и быть. Я вернусь в Бостон и буду и дальше работать в своём банке. Более того, я сделаю публичное заявление о том, что не хочу быть председателем совета директоров банка Лестера, и таким образом обеспечу вам защиту от любых обвинений в невыполнении завещания Чарльза Лестера.

Однако я не вижу для себя никакой возможности работать в качестве одного из директоров банка под началом мистера Парфита. Хочу быть предельно откровенным с вами по этому поводу. Я пришёл к вам, джентльмены, обладая большим недостатком: я – по выражению мистера Парфита, – незнакомец. Однако у меня есть и преимущество: меня поддерживает человек, который сегодня не может присутствовать здесь. Человек, которого вы все уважали и любили, человек, который не был склонен к причудам или скоропалительным решениям. Поэтому предлагаю совету не терять попусту своё драгоценное время, обсуждая кандидатуры будущего председателя. Если у кого-то есть сомнения в том, что я смогу управлять этим банком, путь он голосует за Парфита. Сам я участия в голосовании принимать не буду и полагаю, что мистер Парфит поступит так же.

– Вы и не можете голосовать, – злобно сказал Питер Парфит. – Вы пока не член совета директоров. А я – да, и я буду голосовать.

– Что ж, так тому и быть, мистер Парфит. Никто не скажет, что вас лишили возможности завоевать лишний голос.

Уильям подождал, пока его слова произведут должный эффект, и, заметив, что его собирается перебить один из незнакомых ему директоров, продолжил:

– Я прошу мистера Роджерса, как секретаря совета, провести процедуру избрания, а вы, джентльмены, заполнив бюллетени, верните их ему.

Роджерс, заметно нервничая, вручил бюллетень каждому директору. Когда все вписали имя своего кандидата, бюллетени вернулись к секретарю.

– Возможно, в данных обстоятельствах будет благоразумно, мистер Роджерс, чтобы голоса зачитывались вслух, чтобы не допустить случайной ошибки, которая сделает необходимым повторное голосование.

– Конечно, мистер Каин.

– Вы согласны, мистер Парфит?

Питер Парфит кивнул головой, не поднимая глаз.

– Благодарю вас. Благоволите зачитать голоса членов совета директоров, мистер Роджерс.

Секретарь компании открыл первый бюллетень.

– Парфит.

Затем второй.

– Парфит, – повторил он.

Теперь игра вышла из-под контроля Уильяма. Годы томительного ожидания награды, о которой он говорил Чарльзу Лестеру много лет тому назад, либо закончатся сейчас его победой, либо пройдут даром.

– Каин. Парфит. Каин.

Три к двум против него. Неужели ему выпадет тот же жребий, что и в соперничестве с Тони Симмонсом?

Каин. Каин. Парфит.

Всего четыре голоса. Парфит, сидящий на другом конце стола, покрылся обильным потом.

– Парфит.

Выражение лица Уильяма оставалось безучастным. Парфит позволил себе улыбку.

Пять голосов против четырёх.

– Каин. Каин. Каин.

Улыбка исчезла.

«Ну, ещё два, мне нужно ещё два голоса», – умолял Уильям почти вслух.

– Парфит. Парфит.

Секретарю компании понадобилось дополнительное время, чтобы развернуть бюллетень, который кто-то сложил несколько раз.

– Каин.

Восемь голосов против семи в пользу Уильяма.

Наконец был вскрыт последний бюллетень. Уильям следил за губами Альфреда Роджерса. Тот поднял глаза на аудиторию. В этот момент он был самым важным человеком в зале.

– Каин.

Парфит уронил голову на ладони.

– Джентльмены, подсчёт голосов показал, что девять директоров проголосовали за мистера Уильяма Каина, а семь – за мистера Питера Парфита. Я объявляю мистера Уильяма Каина законно избранным председателем совета директоров банка Лестера.

Уильям громко выдохнул и встал в очередной раз, чтобы обратиться к директорам.

– Благодарю вас, джентльмены, за то доверие, которое вы мне оказали. Моё назначение на пост следующего председателя совета директоров предусматривалось завещанием Чарльза Лестера, и я рад тому, что вы подтвердили его волю голосованием. Заверяю вас, что все свои способности отдам банку Лестера, но я не смогу сделать это без полной поддержки совета директоров. Прошу мистера Парфита оказать мне любезность… – Питер Парфит с надеждой поднял глаза. -…присоединиться ко мне в кабинете председателя через пару минут. После беседы с мистером Парфитом я хотел бы встретиться с мистером Личем. Надеюсь, завтра я найду возможность встретиться с каждым из вас лично. Следующее заседание совета будет посвящено итогам месяца. На этом данное заседание объявляется закрытым.

Директора, переговариваясь, стали вставать со своих мест. Уильям быстро вышел в коридор, чтобы не отвечать на неотрывный взгляд Питера Парфита. Тэд Лич нагнал его и проводил в кабинет председателя.

– Как же сильно вы рисковали! – воскликнул Лич. – Ведь вы едва победили. Что бы вы делали, если бы проиграли выборы?

– Вернулся бы в Бостон, – беззаботно произнёс Уильям.

Тэд Лич открыл перед Уильямом дверь в кабинет председателя, который остался точно таким же, каким запомнил его Уильям; возможно, этот кабинет просто казался больше в те времена, когда он – ещё приготовишка – сказал Чарльзу Лестеру, что однажды станет управлять этим банком. Уильям посмотрел на портрет знаменитого банкира и подмигнул ему. Затем сел в большое красное кресло за стол из красного дерева. Достал из кармана пиджака небольшую книжечку в кожаном переплёте и положил её перед собой. Раздался стук в дверь. В кабинет вошёл старик, с усилием опиравшийся на чёрную трость с серебряной рукояткой. Тэд Лич оставил их вдвоём.

– Меня зовут Руперт Корк-Смит, – представился вошедший с лёгким английским акцентом.

Уильям встал, чтобы поприветствовать его. Это был старейший член совета директоров. Его седые волосы, длинные бакенбарды и тяжёлая золотая цепь часов свидетельствовали о том, что он целиком принадлежит прошлой эпохе, но его честность стала легендой в банковских кругах. Никому в голову не приходило подписывать с ним контракты: его слово было надёжней подписи. Корк-Смит посмотрел Уильяму прямо в глаза.

– Я голосовал против вас, сэр, и вы, естественно, вправе ожидать, что через час у вас на столе будет лежать заявление с просьбой о моей отставке.

– Прошу вас сесть, сэр, – сказал Уильям учтиво.

– Благодарю вас, сэр.

– По-моему, вы знавали моего деда и отца.

– Имел такое счастье. Ваш дед и я вместе учились в Гарварде, и я с сожалением вспоминаю о безвременной кончине вашего отца…

– И Чарльза Лестера?…

– Он был моим лучшим другом. Меня всё время терзало это условие его завещания. Не секрет, что я ни за что не стал бы голосовать за Питера Парфита, а предпочёл бы Тэда Лича в качестве председателя, но я никогда не воздерживаюсь и потому поддержал кандидата, выступавшего против вас, поскольку не счёл возможным голосовать за кандидата, которого в глаза не видел.

– Восхищаюсь вашей откровенностью, мистер Корк-Смит, но теперь мне надо управлять банком. В данный момент я нуждаюсь в вас и вашем огромном опыте гораздо больше, чем вы во мне, поэтому прошу вас не подавать в отставку.

Старик внимательно посмотрел Уильяму в глаза.

– Я не уверен, что это будет правильно, молодой человек. И потом, я не могу менять свои мнения как перчатки, – сказал Корк-Смит, положив на трость обе руки.

– Дайте мне шесть месяцев, сэр, и если вы останетесь при своём мнении, я не буду возражать.

Они оба замолчали, и затем Корк-Смит сказал:

– Чарльз Лестер был прав: вы – достойный сын своего отца.

– Вы останетесь в банке, сэр?

– Да, молодой человек. Разве вы не знаете, что со старым дураком не может сравниться ни один дурак?

Руперт Корк-Смит с усилием поднялся, опираясь на трость. Уильям хотел было помочь ему, но тот взмахом руки остановил его.

– Желаю удачи, мой мальчик. Можете рассчитывать на любую помощь с моей стороны.

– Благодарю вас, сэр, – сказал Уильям.

Корк-Смит открыл дверь, и Уильям увидел в коридоре Питера Парфита, который ждал его вызова. Пока Руперт Корк-Смит не вышел, двое мужчин хранили молчание.

Первым его нарушил Питер Парфит:

– Что ж, я попытался и проиграл. Человек не может прыгнуть выше головы, – сказал он, смеясь. – Вы о чём-то сожалеете, Билл?

– А здесь сожалеть не о чем. Как вы совершенно справедливо заметили, вы попытались и проиграли, а теперь вам придётся подать в отставку.

– Что мне придётся сделать? – переспросил Парфит.

– Подать в отставку, – повторил Уильям.

– Это довольно жёсткое решение, Билл, не правда ли? В моих действиях не было ничего личного, я просто посчитал, что…

– Я не хочу, чтобы вы работали в нашем банке, мистер Парфит. Вы сегодня же покинете его и никогда не вернётесь.

– А если я скажу, что не уйду? У меня довольно большой процент акций банка, я пользуюсь поддержкой ряда директоров, и вы это знаете. Более того, я могу подать на вас в суд.

– Тогда я порекомендую вам прочитать некоторые статьи устава банка, мистер Парфит. Я всё утро провёл за их изучением.

Уильям взял со стола книжечку в кожаном переплёте и пролистал несколько страниц. Он нашёл нужный параграф, отмеченный ещё утром, и прочитал вслух:

– «Председатель имеет право отстранить от работы любое должностное лицо, которое утратило его доверие». – Уильям поднял голову. – Я утратил доверие к вам, мистер Парфит, и поэтому вы подадите в отставку, с выплатой вам жалованья за два года. С другой стороны, если вы вынудите меня уволить вас, то не получите ничего, кроме своих акций. Выбор за вами.

– Дайте же мне шанс.

– Я давал шанс в прошлую пятницу, а вы солгали и смошенничали. Это не совсем то, что я хотел бы видеть в своём следующем вице-председателе. Вы подадите в отставку или мне вышвырнуть вас вон?

– Чёрт с вами, Каин. Я подаю в отставку.

– Хорошо. Садитесь и пишите заявление.

– Нет, я напишу его завтра утром, когда мне будет удобно. – Парфит пошёл к двери.

– Немедленно! Или я вас увольняю.

Питер Парфит заколебался, а затем опустился на стул, стоявший рядом со столом Уильяма. Уильям подал ему чистый лист бумаги и протянул ручку. Парфит достал свою и начал писать. Когда он закончил, Уильям взял бумагу и внимательно прочитал написанное.

– Всего наилучшего, мистер Парфит.

Питер Парфит ничего не ответил и вышел. Через несколько секунд вошёл Тэд Лич.

– Вы хотели видеть меня, господин председатель?

– Да, – ответил Уильям. – Я назначаю вас единственным вице-председателем банка, ответственным за все направления работы. Мистер Парфит посчитал необходимым подать в отставку.

– О, я с удивлением слышу об этом. Я полагал, что…

Уильям передал ему заявление. Тэд Лич прочитал его и посмотрел на Уильяма.

– Я буду рад принять обязанности единственного вице-председателя. Благодарю за оказанное доверие.

– Хорошо. Я должен буду попросить вас устроить мне встречи с каждым из директоров в ближайшие два дня. Я приступлю к работе завтра в восемь утра.

– Да, мистер Каин.

– Могу я попросить вас передать заявление мистера Парфита об отставке секретарю совета директоров?

– Как вам будет угодно, господин председатель.

– Меня зовут Уильям, не повторяйте ещё одной ошибки Парфита.

Тэд Лич осторожно улыбнулся.

– Увидимся завтра утром, – он поколебался и добавил: – Уильям.

Когда Лич вышел, Уильям сел в кресло Чарльза Лестера и стал крутиться в нём в несвойственном ему пароксизме радости, пока у него не закружилась голова. Затем он выглянул в окно на Уолл-стрит, радуясь толпе и наслаждаясь видом других банков и брокерских контор Нью-Йорка. Теперь он был их частью.

– Кто вы такой? – услышал он женский голос у себя за спиной.

Уильям повернулся в кресле и увидел перед собой немолодую женщину в строгом костюме. Она была явно раздражена.

– Возможно, мне следует адресовать тот же вопрос вам, – заметил Уильям.

– Я – секретарь председателя совета директоров! – решительно произнесла женщина.

– А я, – сказал Уильям, – и есть председатель.

В течение нескольких следующих недель Уильям перевёз свою семью в Нью-Йорк, где они нашли дом на Шестьдесят восьмой улице. Переезд занял больше времени, чем они предполагали. Первые три месяца, пока Уильям сдавал дела в Бостоне и принимался за новые обязанности в Нью-Йорке, он хотел, чтобы в сутках было сорок восемь часов. Тони Симмонс помогал ему как мог, и Уильям начал понимать, почему Алан Ллойд поддержал кандидатуру Симмонса при выборе председателя совета директоров «Каин и Кэббот». Уильям впервые согласился с решением Ллойда.

Жизнь в Нью-Йорке не оставляла Кэтрин свободного времени. Виргиния научилась ползать и залезала в кабинет Уильяма до того, как мать успевала оглянуться, а Ричарду хотелось новую ветровку – такую же, как у всех мальчиков в Нью-Йорке. Как жене председателя совета директоров нью-йоркского банка Кэтрин приходилось всё время устраивать коктейли и ужины, внимательно следя за тем, чтобы директора и важные клиенты всегда получали возможность пошептаться с Уильямом и получить его совет или озвучить собственную точку зрения. Кэтрин управлялась со своими обязанностями с большим изяществом, и Уильям – уже в который раз – возблагодарил отдел ликвидаций банка «Каин и Кэббот» за предоставление такого ценного актива. Когда Кэтрин сообщила Уильяму, что у них будет ещё один ребёнок, тот только развёл руками: «И когда же я нашёл на это время?» Виргинию новость поразила: она никак не могла понять, почему мама становится всё толще и толще, – а Ричард отказался говорить на эту тему.

Через шесть месяцев стычка с Питером Парфитом стала делом далёкого прошлого, и Уильям завоевал неоспоримый авторитет в качестве председателя совета директоров банка Лестера, сделавшись ещё и фигурой, заметной в финансовых кругах Нью-Йорка. Прошло ещё несколько месяцев, и он стал задумываться над тем, в каком направлении ему следует искать свою новую цель. Он достиг главной цели жизни, став председателем совета директоров банка Лестера в возрасте тридцати трёх лет, но, в отличие от Александра Македонского, он знал, что существуют и другие вселенные, которые надо завоёвывать.

Кэтрин родила их третьего ребёнка, вторую девочку, к концу первого года работы Уильяма на посту председателя совета директоров банка Лестера. Назвали её Люси. Уильям учил Виргинию, уже начавшую ходить, качать колыбель Люси, а Ричард, которому было уже почти пять лет и который готовился к поступлению в детский сад при школе Бакли, воспользовался поводом, чтобы попросить для себя новую бейсбольную биту.

В первый год председательства Уильяма прибыли слегка подросли, и он предсказывал значительный их рост на второй год своего управления.

В сентябре 1939 года Гитлер вошёл в Польшу.

Уильям сразу же вспомнил об Авеле Росновском и его новом отеле «Барон» на Парк-авеню, уже ставшем городской достопримечательностью. Ежеквартальные отчёты от Томаса Коэна показывали, что Росновский становится всё сильнее и сильнее, хотя его последние идеи об экспансии в Европу казались несколько запоздавшими. Коэн по-прежнему не находил прямых связей между Генри Осборном и Авелем Росновским, хотя и признавался, что подтвердить или опровергнуть требуемые факты становится всё труднее.

Уильям никогда не думал, что Америка ввяжется в европейскую войну, но, тем не менее, не закрывал лондонское отделение банка Лестера, чтобы ясно показать, на чьей стороне он выступает, и никогда даже не рассматривал возможность продать свои двенадцать тысяч акров в Хемпшире и Линкольншире. Со своей стороны, Тони Симмонс в Бостоне проинформировал Уильяма, что намеревается закрыть лондонский филиал «Каин и Кэббот». Уильям воспользовался этим предлогом и отправился в любимый Бостон на встречу с Тони.

Два председателя встретились в непринуждённой и дружественной обстановке, поскольку у них теперь не было повода видеть друг в друге соперников. Наоборот, каждый использовал эту встречу как площадку для старта новых идей. Как и предполагал Тони, многие важные клиенты покинули банк «Каин и Кэббот», когда Уильям переехал в Нью-Йорк, но Уильям постоянно информировал Тони о каждом клиенте, пожелавшем перевести свои деньги, и никогда никого не поощрял к этому.

Они обедали в ресторане «Локк-Обер», и Тони сразу подтвердил своё намерение закрыть лондонский филиал банка «Каин и Кэббот».

– Первая причина довольно проста, – сказал он. – Я полагаю, что банк будет терять деньги, если мы не сократим расходы и не уйдём из Англии.

– Конечно, какие-то деньги будут потеряны, но это небольшие суммы, – заметил Уильям, – а мы должны поддерживать Англию.

– С чего бы это? – удивился Тони. – Мы банк, а не клуб фанатов Англии.

– А Британия не бейсбольная команда, Тони, это нация, которой мы обязаны всем своим наследием…

– Вам следует заняться политикой, – сказал Тони. – Мне кажется, ваши таланты понапрасну тратятся в банковском деле. Тем не менее, есть и ещё одна, гораздо более важная причина, почему нам следует закрыть филиал. Если Гитлер вторгнется в Британию, как он вторгся в Польшу и Францию, – а я уверен, что его намерения именно таковы, – банк будет захвачен, и мы в Лондоне потеряем всё до цента.

– Если Гитлер дойдёт до того, что ступит ногой на английскую землю, Америка в тот же день объявит ему войну.

– Никогда, – возразил Тони. – Сказал же Рузвельт: «Любая помощь, кроме участия в военных действиях». А самые важные люди Америки поднимут несусветный шум.

– Никогда не слушайте политиков, – сказал Уильям, – особенно таких, как Рузвельт. Когда он говорит «никогда», это означает «не этим утром» или, по крайней мере, «не сегодня». Помните, что всем говорил Вильсон в 1916 году?

– Когда вы собираетесь побороться за место в Сенате? – засмеялся Тони.

– На этот вопрос я могу ответить совершенно точно – никогда.

– Я уважаю вашу точку зрения, Уильям, но хочу уйти из Англии.

– Вы – председатель, – ответил Уильям. – Если совет директоров поддержит вас, можете закрывать лондонский филиал хоть завтра, я никогда не буду использовать своё положение владельца, чтобы противостоять большинству.

– Пока вы не объедините оба банка…

– Тони, я уже говорил вам, что не буду предпринимать никаких попыток в этом направлении, пока вы находитесь на посту председателя. И это обещание я намерен выполнить.

– Но я считаю, что нам следует объединиться.

– Что? – воскликнул Уильям, проливая вино на скатерть и не веря своим ушам. – Боже правый, Тони, вы непредсказуемы!

– Я всегда исходил из интересов банка, Уильям. Задумайтесь на минуту о сложившемся положении. Сегодня как никогда хорошо видно, что Нью-Йорк стал центром финансовой активности в США, а когда Гитлер вторгнется в Англию, этот город станет финансовым центром мира, поэтому «Каин и Кэббот» должен там присутствовать. Кроме того, наше слияние создаст финансовую корпорацию с гораздо большими возможностями, поскольку области нашей деятельности дополняют друг друга. «Каин и Кэббот» активно занимается финансированием судостроения и тяжёлой промышленности, где банк Лестера участвует гораздо меньше. В свою очередь, вы активнее в андеррайтинге [12], где мы почти не работаем. Я уже не говорю, что во многих городах мы содержим дублирующие друг друга конторы, что совершенно излишне.

– Тони, я полностью согласен с тем, что вы говорите, но всё равно хочу остаться в Англии.

– Что лишний раз доказывает мою правоту, Уильям. Лондонский филиал «Каин и Кэббот» будет закрыт, а отделение банка Лестера – останется. И тогда – случись Лондону переживать тяжёлые времена, – это не будет так много значить для нас, поскольку мы объединим наши активы и, следовательно, станем сильнее.

– Но вам не кажется, что в соответствии с ограничениями деятельности коммерческих банков, которые ввёл Рузвельт, мы можем работать только в одном штате, и, значит, слияние будет успешным, только если мы станем проводить все операции из Нью-Йорка, а отделение в Бостоне сделаем филиалом?

– И здесь я вас поддержу, – сказал Тони и добавил: – Вы даже можете обдумать вопрос о превращении банка в коммерческий.

– Нет, Тони, мой отец исходил из предположения, что можно обслуживать либо небольшую группу богачей, либо большое число бедняков, поэтому банк Лестера всегда будет оставаться инвестиционным банком, пока я – председатель совета директоров. Но если мы всё-таки решим объединить банки, не видите ли вы в этом существенных проблем?

– Проблем, которые нельзя было бы преодолеть, если обе стороны проявят добрую волю, – очень немного. Однако вам придётся внимательно обдумать все последствия, поскольку вы потеряете контроль над новым банком, став в нём миноритарным акционером, а это всегда риск подвергнуться враждебному захвату.

– Я пойду на этот риск, если он позволит мне занять пост председателя совета директоров самой крупной финансовой корпорации в Америке.

Уильям вернулся в Нью-Йорк в тот же вечер в хорошем настроении от состоявшегося разговора. Он созвал заседание совета директоров, на котором в общих чертах рассказал о предложении Тони Симмонса. Когда он увидел, что совет в принципе одобряет слияние, то дал указания директорам разработать план в деталях.

Управляющим отделами понадобилось три месяца на то, чтобы подготовить доклад на совете, и все они как один пришли к заключению: слияние продиктовано соображениями здравого смысла, поскольку два банка и в самом деле дополняют друг друга по многим направлениям. Имея конторы на всей территории Америки и филиалы в Европе, они многое могли предложить друг другу. Более того, председатель совета директоров банка Лестера по-прежнему владел пятьюдесятью одним процентом акций «Каин и Кэббот», что превратило слияние в простой брак по расчёту. Некоторые члены совета директоров даже задавались вопросом: почему Уильям не предложил эту идею раньше? Тэд Лич высказал мнение, что Чарльз Лестер именно это имел в виду, когда выдвигал Уильяма в качестве своего преемника.

Чтобы выработать все детали слияния, понадобился почти год переговоров, и то юристам пришлось допоздна засиживаться в своих кабинетах, чтобы в срок закончить всю работу над документами. В результате обмена акциями Уильям оказался самым крупным акционером – с восемью процентами – и был назначен управляющим и председателем совета директоров нового банка. Тони Симмонс остался в Бостоне в качестве вице-председателя, а Тэд Лич – в Нью-Йорке в качестве другого вице-председателя. Новый инвестиционный банк получил название «Лестер, Каин и компания», но его по-прежнему называли банком Лестера.

Уильям решил дать в Нью-Йорке пресс-конференцию, чтобы проинформировать широкие финансовые круги об успешном слиянии, и назначил её на понедельник 8 декабря 1941 года. Пресс-конференцию пришлось отложить, поскольку за день до указанной даты Япония атаковала Пёрл-Харбор.

Подготовленные пресс-релизы были отправлены в газеты, но утром во вторник им – по понятным причинам – было уделено не слишком много места. Но недостаток информации в прессе уже не занимал центральное место в мыслях Уильяма.

Он никак не мог найти подходящий момент и не знал, как сказать жене, что он хочет идти на войну. Когда Кэтрин узнала об этом, она была в ужасе и сразу же попыталась отговорить его.

– Ты думаешь, что можешь сделать что-то такое, чего не могут миллионы других?

– Не знаю, – ответил Уильям. – Только я уверен в одном – я должен сделать то, что в данных обстоятельствах сделали бы мой дед и отец.

– Они, безусловно, выступили бы в защиту интересов банка.

– Нет, – ответил Уильям без раздумий. – Они выступили бы в защиту интересов Америки.

КНИГА ЧЕТВЁРТАЯ

24

Авель прочитал сообщение о создании банка «Лестер, Каин и компания» в разделе финансовых новостей «Чикаго Трибьюн». Основное место в газете было занято анализом возможных последствий японской атаки на Пёрл-Харбор, и он бы даже не заметил короткой заметки, если бы её не сопровождала небольшая, очень старая фотография Уильяма Каина. Настолько старая, что Каин на ней выглядел именно так, как в тот день, когда Авель ездил к нему в Бостон десять лет тому назад. В статье далее говорилось: «Новый банк, возникший в результате слияния нью-йоркского банка Лестера и бостонского «Каин и Кэббот», вполне может стать одним из самых крупных финансовых институтов Америки. Как стало известно нашей газете, акции нового банка находятся в руках примерно двадцати человек, состоящих в родственных или близких дружественных отношениях с той или другой семьёй».

Больше всего Авеля обрадовала именно эта информация: он понял, что у Каина больше нет контрольного пакета. Он перечитал заметку ещё раз. Позиции Уильяма Каина в мире заметно упрочились с тех пор, как они скрестили шпаги, но ведь и Авель не стоял на месте. И ему ещё надо было свести кое-какие счёты с недавно назначенным председателем совета директоров нового банка.

За десять лет состояние группы «Барон» выросло настолько, что Авель вернул своему кредитору все займы и, в соответствии с первоначальным соглашением с ним, обеспечил себе стопроцентное владение компанией в течение оговорённых десяти лет.

Мало того, что он в последнем квартале 1939 года выплатил заём, в 1940 году прибыли группы достигли отметки в пятьсот тысяч долларов. Этот рубеж совпал по времени с открытием двух новых отелей «Барон»: одного – в Вашингтоне, другого – в Сан-Франциско.

Авель за это время стал чуть менее пылким мужем, но отнюдь не менее любящим отцом. Софья, страстно хотевшая второго ребёнка, наконец уговорила его обратиться к врачу. И тогда выяснилось, что Авель страдает олигоспермией [13], возможно, вызванной болезнями и плохим питанием в немецком и русском плену. Флорентина, скорее всего, останется их единственным ребёнком. Авель оставил надежды на рождение сына и осыпал дочь подарками.

Авель Росновский был теперь известен по всей Америке, и даже газеты называли его «Чикагский Барон». К 1941 году прибыли его тринадцати отелей приблизились к миллиону, и новый прирост капитала заставлял его думать о выходе на более широкие просторы.

И тут японцы напали на Пёрл-Харбор.

Авель уже перевёл значительные суммы на счёт Британского Красного Креста, чтобы облегчить участь поляков после ужасного сентября 1939 года, когда нацисты вошли в Польшу, встретились с русскими в Брест-Литовске и ещё раз поделили между собой территорию его родины. Он вёл яростную борьбу в Демократической партии и в прессе, чтобы подтолкнуть нерешительную Америку к войне, пусть даже и в союзе с русскими. Его усилия до сих пор были безрезультатны, но в то декабрьское воскресенье, когда радиостанции по всей стране громогласно сообщали ошеломлённому народу подробности нападения, Авель понял, что теперь Америка обязана вступить в войну. 11 декабря он слушал президента Рузвельта, который говорил, что Германия и Италия объявили войну Соединённым Штатам. Авель очень хотел принять участие в военных действиях, но сначала намеревался объявить свою личную войну и потому позвонил Кертису Фентону в банк «Континентал Траст». За многие годы доверие Авеля к Кертису Фентону сильно выросло, и он продолжал держать Фентона на посту члена совета директоров группы даже после того, как получил полный контроль над нею.

Кертис Фентон ответил тут же, само олицетворение строгости и вежливости манер.

– Какое количество доступной мне наличности лежит на резервном счету группы?

Кертис Фентон вытащил папку, на которой было написано «Счёт №6», и вспомнил дни, когда он мог держать всю отчётность мистера Росновского в одной папке. Фентон просмотрел цифры.

– Почти два миллиона долларов.

– Хорошо, – сказал Авель. – Прошу вас собрать все данные по недавно образованному банку «Лестер, Каин и компания». Узнайте имена всех акционеров, какой процент акций они контролируют, есть ли возможность купить у них эти акции. Всё необходимо сделать так, чтобы об этом не узнал председатель совета директоров банка Каин, а моё имя вообще не должно упоминаться.

У Кертиса Фентона перехватило дыхание, и он ничего не сказал. Как хорошо, что Авель Росновский не видел в этот момент его удивлённого лица! Почему Авель хочет вложить деньги в предприятие, связанное с Уильямом Каином? Фентон тоже читал в «Уолл-стрит Джорнел» сообщение о слиянии двух семейных банков, но из-за Пёрл-Харбора и головной боли жены не придал ему значения. Просьба Росновского оживила его память. Надо будет послать поздравление Уильяму Каину. Фентон поставил карандашную отметку внизу папки с документами группы «Барон», слушая указания Авеля.

– Когда всё выясните, я хочу, чтобы вы доложили мне лично, ничего записывать не надо.

– Да, мистер Росновский.

«Полагаю, что кому-то известно о том, что происходит между этими двумя, – подумал про себя Кертис Фентон. – Но кому, чёрт побери?»

– Я также хотел бы получать от вас квартальные отчёты по каждому официальному оглашению статистики банка Лестера, а также о компаниях, с которыми они связаны.

– Конечно, мистер Росновский.

– Благодарю вас, мистер Фентон. Кстати, группа маркетинговых исследований рекомендует мне открыть ещё один «Барон» – в Монреале.

– А вас не волнует война, мистер Росновский?

– Боже правый, нет! Если немцы доберутся до Монреаля, нам всем придётся закрыться, включая и «Континентал Траст». Впрочем, этих ублюдков побили в прошлый раз, побьют и в этот. Единственная разница состоит в том, что теперь я смогу принять участие лично. До свидания, мистер Фентон.

«Пойму ли я когда-нибудь, что происходит в голове Авеля Росновского?» – подумал Кертис Фентон, кладя трубку на рычаг. В это время Авель Росновский подумал о том, что стоило бы рассказать Кертису Фентону, зачем ему нужны акции банка Лестера, но пришёл к заключению, что чем меньше людей знают о его плане, тем лучше.

Он на время выбросил из головы Уильяма Каина и попросил секретаршу найти Джорджа, который был теперь вице-президентом группы «Барон». Джорж рос вместе с Авелем и являлся его самым доверенным помощником. Сидя в своём кабинете на сорок втором этаже «Барона» в Чикаго, Авель смотрел на озеро Мичиган, но мысли его всё время возвращались к Польше. Удастся ли ему ещё раз увидеть свой замок, который теперь находился на русской территории, в руках Сталина? Сама мысль о том, что немцы или русские оккупировали его великолепный дом, заставляла его…

Течение его мыслей было прервано Джорджем.

– Ты хотел видеть меня, Авель?

Джордж был единственным сотрудником группы, который называл Чикагского Барона по имени.

– Да, Джордж. Как ты думаешь, справишься с нашими отелями пару месяцев, пока я буду в отлучке?

– Конечно, – сказал Джордж. – А что ты задумал? Решил наконец отдохнуть?

– Нет, – ответил Авель. – Я иду на войну.

– Что? – не поверил своим ушам Джордж и повторил: – Что?

– Завтра утром я отправляюсь в Нью-Йорк, чтобы поступить на армейскую службу.

– Ты сошёл с ума, тебя же могут убить!

– Нет, это не входит в мои планы, – ответил Авель. – А вот прикончить какое-то количество немцев я планирую. Эти ублюдки не в первый раз попадаются мне на пути, но я не собираюсь позволить им помешать мне теперь.

Джордж не соглашался с ним, утверждая, что Америка может выиграть войну и без Авеля. Софья тоже протестовала, ей была ненавистна сама мысль о войне, а маленькая Флорентина, которой только что исполнилось восемь лет, расплакалась. Она не совсем понимала, что такое война, но ей не хотелось, чтобы папа уезжал куда-то, и надолго.

Несмотря на все протесты, на следующий день Авель первым же самолётом улетел в Нью-Йорк. Вся Америка, казалось, пришла в движение, – он обнаружил, что город полон молодых людей, прощавшихся с родителями, любимыми и жёнами, и все заверяли друг друга в том, что война кончится через несколько недель, хотя никто из них в это не верил.

Авель прибыл в нью-йоркский «Барон» как раз к ужину. Ресторан был полон, девушки висли в отчаянии на солдатах, матросах, лётчиках, а Фрэнк Синатра напевал что-то под звуки оркестра Томми Дорси. Глядя на молодёжь, танцующую в зале, Авель думал о том, сколькие же из них смогут сюда вернуться. Никто из танцующих ещё не догадывался о том, что такое война. Авель не присоединился к веселящимся: радоваться было нечему. Вместо этого он ушёл в свой номер.

Наутро Авель надел простой тёмный костюм и отправился на призывной пункт на Таймс-сквер. Он хотел призваться в Нью-Йорке, потому что боялся, что в Чикаго его могут узнать и дело кончится каким-нибудь креслом в тылу. Пункт был набит ещё сильнее, чем танцпол в предыдущий вечер, только теперь никто ни на ком не вис. Авель проторчал там целое утро, чтобы заполнить анкету, которая в его кабинете отняла бы у него три минуты. Зато он не мог не обратить внимания, что большинство новобранцев выглядят физически гораздо более подтянутыми, чем он сам. Авель ещё два часа простоял в очереди, пока не настал его черёд разговаривать с сержантом, который спросил его, чем он зарабатывает на жизнь.

– Я работаю в гостиничном бизнесе, – ответил Авель и стал рассказывать о своих злоключениях в Первую мировую войну. Сержант с недоверием смотрел на коротышку ростом ненамного выше ста шестидесяти сантиметров и весом под девяносто килограммов. Если бы Авель признался, что он – Чикагский Барон, сержант не стал бы подвергать сомнению его рассказ о заключении и побеге, но он предпочёл оставить эту информацию при себе, и к нему отнеслись как ко всем.

– Вам придётся пройти полный медосмотр завтра утром, – вот и всё, что сказал сержант по окончании монолога Авеля, добавив тоном человека, выполняющего свои обязанности: – Спасибо за добровольное желание служить.

На следующий день Авель ещё несколько часов провёл в очереди на медосмотр. Когда осматривавший его врач резко и почему-то раздражённо объявил, что он негоден к строевой военной службе, это стало для Авеля холодным душем.

– У вас лишний вес, слабое зрение и нелады с сердцем, к тому же вы хромаете. Откровенно говоря, Росновский, вы не сможете служить. Мы не имеем права отправлять в бой солдат, сердечный приступ у которых случится ещё до того, как они увидят врага. Это не значит, что мы не найдём вам места в армии, на войне бывает много бумажной работы, если вам интересно…

Авелю захотелось ударить врача, но он понимал, что это не поможет ему стать солдатом.

– Нет, благодарю вас… – сказал он. – Я хочу воевать с немцами, а не писать им письма.

В тот вечер он вернулся в отель в унынии, но решил, что это ещё не конец. На следующий день он отправился на другой призывной пункт, но вернулся в «Барон» с тем же результатом. Второй врач был более вежлив, но столь же непреклонен в оценках. Авелю стало очевидно, что при теперешнем состоянии здоровья его и не подпустят к армии.

На следующее утро он нашёл спортивный зал на Пятьдесят шестой улице и нанял частного тренера, чтобы тот помог ему улучшить состояние здоровья. Три месяца он каждый день упражнялся, чтобы сбросить вес и укрепить тело. Добившись желаемого результата, Авель вновь пришёл на первый призывной пункт и заполнил ту же самую анкету под именем Владека Коскевича. Сержант, встречавший добровольцев, на этот раз был настроен более благосклонно, а врач, который осматривал его, в конце концов записал его в действующий резерв.

– Но я хочу идти на войну, – возразил Авель. – Я хочу воевать с этими ублюдками.

– Мы свяжемся с вами, мистер Коскевич, – сказал сержант. – Невозможно заранее знать, когда вы нам понадобитесь.

Авель вышел, с яростью глядя на то, как более молодых и стройных американцев моментально зачисляли на строевую службу. Он продирался к выходной двери, размышляя над тем, какую уловку можно ещё изобрести, и вдруг врезался в высокого худого мужчину в мундире с генеральскими погонами.

– Простите, сэр, – сказал Авель, подняв голову и отступив назад.

– Молодой человек… – попытался остановить его генерал.

Авель пошёл прочь, не догадавшись, что офицер обращается к нему, ведь его уже так давно никто не называл молодым человеком…

– Молодой человек, – позвал генерал ещё раз, теперь уже громче.

На этот раз Авель обернулся.

– Вы обращаетесь ко мне, сэр? – спросил он.

– Да, к вам, сэр.

Авель подошёл ближе.

– Не заглянете ли в мой кабинет, мистер Росновский?

«Чёрт побери, – подумал Авель, – этот человек знает, кто я, теперь меня точно не возьмут на войну». Временный кабинет генерала расположился в дальней части этого же здания и представлял собой небольшую комнату со столом и двумя стульями. Стены были выкрашены в зелёный цвет. Авель не разрешил бы работать в такой обстановке даже самым младшим сотрудникам «Барона».

– Мистер Росновский, – начал генерал, который просто лучился энергией. – Меня зовут Марк Кларк, я командующий Пятой армией Соединённых Штатов. Я на день прибыл сюда с острова Гавернорс с инспекцией, поэтому то, что вы буквально наткнулись на меня, считаю приятным сюрпризом. Я давний ваш поклонник. История вашей жизни воодушевляет сердце каждого американца. А теперь расскажите мне, что вы делаете на этом призывном пункте.

– А вы не догадываетесь? – спросил Авель не раздумывая, но затем быстро поправился: – Извините, сэр, я не хотел быть грубым, всё дело в том, что никто не хочет отпустить меня на войну.

– А что вы намерены делать на этой чёртовой войне? – спросил генерал.

– Поступить на службу и воевать с немцами.

– Как простой пехотинец?

– Да, – ответил Авель, – разве вам не нужен каждый человек?

– Естественно, но я могу найти вашим исключительным талантам более интересное приложение, чем роль простого пехотинца.

– Я готов на всё, – заявил Авель. – На всё.

– А как вы отнесётесь к тому, что я попрошу предоставить в моё распоряжение ваш нью-йоркский отель? Я хочу разместить там штаб моей армии. Скажу вам честно, для меня такой жест был бы более полезным, чем ваше участие в бою, где вы, может быть, уложите дюжину немцев.

– «Барон» – ваш, – сказал Авель. – А теперь я могу отправляться на войну?

– Вы сумасшедший, не правда ли? – решил генерал Кларк.

– Я поляк, – возразил Авель, и они оба рассмеялись, а он продолжил уже более серьёзным тоном: – Вы должны понять меня. Я родился под Слонимом. Видел, как мой дом захватили немцы, а моя сестра была изнасилована русскими. Позднее я сбежал из русского лагеря; мне повезло, и я добрался до Америки. Я не сумасшедший. Соединённые Штаты – единственная страна в мире, куда ты можешь приехать с пустыми руками и стать миллионером в результате упорного труда, каково бы ни было твоё происхождение. А теперь те же самые ублюдки хотят новой войны. Я не сумасшедший, генерал. Я человек.

– Хорошо, если вы так уж хотите попасть на службу, мистер Росновский, я найду вам работу, но не ту, что вы себе надумали. Генералу Денверсу, воюющему на передовой, нужны интенданты для Пятой армии. Знаете, Наполеон был прав, когда говорил, что армию вперёд ведёт желудок, так что вы сможете сыграть очень важную роль. У вас будет звание майора. Вот вам одна из возможностей помочь Америке выиграть эту войну. Что вы скажете?

– Я принимаю ваше предложение, генерал.

– Благодарю вас, мистер Росновский.

Генерал нажал кнопку на столе, и в кабинет вошёл молоденький лейтенант, лихо отдавший честь.

– Лейтенант, проводите, пожалуйста, майора Росновского к нашим кадровикам, а затем приведите его ко мне.

– Есть, сэр. – Лейтенант повернулся к Авелю. – Прошу сюда, майор.

Авель пошёл за ним, но в дверях обернулся.

– Благодарю вас, генерал, – сказал он.

Выходные Авель провёл в Чикаго с Софьей и Флорентиной. Софья спросила его, что делать с его костюмами.

– Пусть висят, – ответил он, не поняв её вопроса. – Я не собираюсь погибать на этой войне.

– Конечно нет, Авель, – ответила она. – Меня беспокоит не это. Просто они тебе теперь велики на три размера.

Авель засмеялся и отнёс костюмы в Центр помощи польским беженцам. Затем отправился в Нью-Йорк, разослал клиентам, зарезервировавшим номера, уведомления об отмене заказов и через двенадцать дней передал отель Пятой армии Соединённых Штатов. Пресса восхваляла Авеля за его «жест самопожертвования», достойный бывшего беженца Первой мировой войны.

Прошло ещё три месяца, прежде чем Авеля призвали наконец на действительную службу. Это время он использовал для того, чтобы наладить работу нью-йоркского «Барона» в интересах генерала Кларка. Затем его откомандировали в Форт Беннинг, где он прошёл обучение по программе подготовки офицерского состава. Когда он, наконец, получил приказ отправиться в действующую армию к генералу Денверсу, тот воевал где-то в Северной Африке. «Смогу ли я когда-нибудь добраться до Германии?» – подумал Авель.

За день до отъезда он составил завещания, дав указания душеприказчикам предложить группу «Барон» Дэвиду Макстону на выгодных условиях и разделив состояние между Софьей и Флорентиной. Впервые за почти двадцать лет он задумался о своей смерти, и вовсе не потому, что страшился случайной пули в полковой столовой.

Его часть отплывала из Нью-Йорка, и он снова смотрел на Статую Свободы. Он хорошо помнил свои чувства, которые испытал, когда впервые увидел её почти двадцать лет назад. Как только корабль проплыл мимо Дамы, он зачем-то громко сказал:

– В следующий раз увижу тебя, французская красотка, когда Америка победит в войне.

Авель пересёк Атлантику, взяв с собой двух своих главных шеф-поваров и пять человек помощников по кухне. Корабль прибыл в Алжир 17 февраля 1943 года. Он почти год провёл в жаре, пыли и песках пустыни, следя за тем, чтобы каждый солдат каждой дивизии был накормлен как можно лучше.

– У нас неважная пища, но, чёрт побери, мы едим намного лучше других, – любил повторять генерал Кларк.

Авель занялся единственным хорошим отелем в Алжире и превратил здание в штаб генерала Кларка. Он видел, что его труд имеет большое значение для воюющих солдат, но у него всё равно чесались руки принять участие в настоящем бою. К сожалению, майоры, отвечавшие за продовольственное снабжение войск, редко бывали на передовой.

Он писал Софье и Джорджу и мог по фотографиям судить, как растёт его любимая дочь Флорентина. Однажды он даже получил письмо от Кертиса Фентона, в котором сообщалось, что группа «Барон» заработала ещё большую прибыль, поскольку по всей Америке люди переезжали из города в город, и каждый отель был забит военными и гражданскими постояльцами. Авель расстроился из-за того, что не смог принять участие в церемонии открытия «Барона» в Монреале, где от его имени выступил Джордж. Впервые он отсутствовал на открытии очередного «Барона», но Джордж прислал длинное ободряющее письмо о том, каким успехом пользуется новый отель, и Авель вдруг понял, как много он построил в Америке и как сильно хочет вернуться в края, которые считал своим домом.

Ему скоро наскучила Африка с её солдатскими котелками, тушёными бобами и мухобойками. Он слышал о паре боёв где-то на западе пустыни, – по крайней мере, об этом ему сообщали возвратившиеся с фронта солдаты, но он так и не увидел настоящего боя, хотя часто, доставляя еду на фронт, слышал выстрелы и от этого злился ещё сильнее. Но однажды, к его бурной радости, генерал Кларк приказал высаживаться в Южной Европе.

Пятая армия высадилась на итальянском побережье на десантных амфибиях, а американские самолёты обеспечивали ей тактическое прикрытие. Они встретили сильное сопротивление, сначала в Анцио, затем при Монте-Кассино, но боевые действия не предусматривали участия Авеля, и он уже стал страшиться, что война кончится, а он так и не увидит настоящий бой. Но Авель никак не мог придумать план, который бы доставил его на передний край. Шансы не выросли, когда его повысили до подполковника и отправили в Лондон ждать нового назначения.

В день «Д» началось вторжение в Европу. Союзники вошли во Францию и 25 августа 1944 года освободили Париж. Авель маршировал в парадном строю с американскими солдатами и французами из «Свободной Франции» по Елисейским Полям мимо генерала де Голля, чествовавшего героев. Он присматривался к сохранившему красоту городу и решил, где именно построит свой первый «Барон» во Франции.

Союзники двигались всё дальше через Северную Францию и пересекли границу Германии в своём финальном натиске на Берлин. Авель получил назначение в Первую армию под командованием генерала Брэдли. Продовольствие поступало в основном из Англии, в местностях, по которым они шли, его практически не было: каждый занимаемый ими город оказывался разграбленным отступавшими немцами. Когда Авель прибывал в очередной населённый пункт, ему хватало всего нескольких часов, чтобы распорядиться оставшимися в нём запасами продовольствия – ещё до того, как другие интенданты находили время, чтобы оглядеться. Британские и американские офицеры были рады заглянуть в столовую Девятой бронетанковой дивизии и всегда удивлялись, как это ей удаётся обеспечить себя такими деликатесами. Однажды, когда генерал Джордж Паттон пообедал с генералом Брэдли, Авель был представлен знаменитому военачальнику, заметившему:

– Это – лучший обед, которым меня угощали за всю эту чёртову войну!

К февралю 1945 года Авель носил мундир почти три года и знал, что война окончится через несколько месяцев. Генерал Брэдли посылал ему поздравления и регулярно награждал, но всё это было не то. Авель умолял генерала разрешить ему поучаствовать хотя бы в одном бою.

Сопровождение и доставка грузовиков с продовольствием на передовую были обязанностью младших офицеров, но Авель часто брался за это дело сам. Ровно так же, как при управлении отелями, он никогда не давал знать своим сотрудникам, какой из караванов поведёт.

Постоянный поток покрытых одеялами носилок в дождливый день Святого Патрика побудил Авеля принять решение отправиться на фронт и увидеть всё своими глазами. Он собрал людей и лично организовал четырнадцать грузовиков с продовольствием, взяв с собой лейтенанта, двух капралов и двадцать восемь солдат.

Поездка в то утро на передовую, находившуюся всего в тридцати километрах, была утомительной и долгой. Авель сел за руль головной машины и направился к линии фронта под проливным дождём и по вязкой грязи. Время от времени ему приходилось съезжать на обочину, пропуская санитарные отряды, доставлявшие раненых в тыл, – раненые тела имели преимущество перед пустыми желудками. С каждым прёодолённым по грязи километром Авелю становилось всё очевиднее, что под Ремагеном происходит что-то серьёзное, и он чувствовал, как его сердце стучит всё чаще. Теперь он понимал, что увидит настоящий бой и примет в нём участие.

Авель остановил свой караван рядом с полевой кухней и выскочил из машины, пытаясь найти место, чтобы укрыться от дождя. Зайдя под брезент палатки, в которой размещалась столовая, он начал командовать выгрузкой четырёхсот литров супа, тонны говядины с бобами, двух сотен куриц, полутонны масла, трёх тонн картофеля и прочей снеди, чтобы всё это было готово для тех, кто идёт на передовую или возвращается с неё. Он приказал своей команде готовить еду, а сам пошёл на поиски дежурного офицера.

Авель направился непосредственно в палатку бригадного генерала Джона Леонарда, чтобы узнать, что происходит. Он собирался войти в палатку, когда генерал в сопровождении адъютанта сам вышел наружу и на ходу начал разговор с Авелем:

– Чем могу помочь, подполковник?

– Я начал готовить еду для вашего батальона…

– Вам не надо теперь беспокоиться о приготовлении пищи. Сегодня утром лейтенант Берроу из Девятой армии обнаружил неповреждённый железнодорожный мост к северу от Ремагена, и я отдал приказ немедленно захватить его и плацдарм на восточном берегу реки. До сего дня немцам удавалось взрывать все мосты через Рейн задолго до нашего приближения, поэтому мы не можем останавливаться, чтобы не дать им взорвать и его.

– А Девятая переправилась на ту сторону? – спросил Авель.

– Конечно да, – ответил генерал. – Но они наткнулись на ожесточённое сопротивление, когда подошли к лесу на той стороне. Первый взвод попал в засаду, и мы потеряли бог знает сколько людей. Так что съешьте ваш обед сами, подполковник, потому что сейчас моя задача – вывести оттуда живыми как можно больше людей.

– Могу ли я чем-либо вам помочь?

Командир на секунду прервал свой быстрый шаг и внимательно оглядел подполковника.

– Сколько у вас людей?

– Лейтенант, сержант, два капрала и двадцать восемь рядовых, вместе со мной – тридцать три человека.

– Хорошо. Отправляйтесь в полевой госпиталь и доставьте в тыл столько раненых, сколько сможете обнаружить.

– Есть, сэр, – сказал Авель и бегом направился к столовой, где нашёл своих солдат.

– Подъём, лентяи! Пора сменить обстановку: у нас есть настоящая работа.

Тридцать два человека встали по стойке «смирно».

– За мной! – крикнул Авель. – Бегом марш!

Он повернулся и побежал по направлению к полевому госпиталю. Молодой военврач инструктировал шестнадцать санитаров, когда Авель и его команда появились на пороге.

– Чем могу помочь, сэр? – спросил доктор.

– Нет, это я хочу помочь вам, – ответил Авель. – Генерал просил нас отправиться к вам на подмогу.

Тут подчинённые Авеля впервые услышали о задании.

Доктор подал Авелю коробку с повязками Красного Креста, которые повара, помощники по кухне и чистильщики картофеля надели на руки, пока доктор продолжал рассказ о том, что случилось в лесу на том конце моста Людендорфа.

– Девятая понесла тяжёлые потери, – говорил он. – Те солдаты, у которых есть медицинский опыт, пусть остаются на передовой, а остальным необходимо доставить сюда как можно больше раненых.

Доктор выдал им носилки и укомплектованные аптечки первой помощи, после чего повёл их к мосту Людендорфа. Они в тишине перешли по мосту, ступая друг за другом рядом с железнодорожными путями, и на той стороне увидели результат немецкого взрыва, который не смог разрушить мост. За лесом слышались звуки стрельбы. Авель был взволнован мыслью о том, как близко к передовой он находится, и ужаснулся: какие огромные потери противник нанёс его соотечественникам! Куда бы он ни поворачивал голову, всюду видел раненых солдат и слышал их крики о помощи.

Авель смотрел, как доктор останавливается около каждого солдата и делает всё, что может. Следуя его примеру, Авель начал перебегать от солдата к солдату, подзывая санитаров с носилками к тем, кто не мог помочь себе, и отправлял тех, кто ещё мог ходить, к мосту. К тому времени, когда они подошли к опушке леса, от первоначального состава команды остались только доктор, один чистильщик картошки и Авель. Все остальные несли назад носилки с ранеными.

Когда они втроём зашли в лес, то услышали канонаду противника. В глубине леса Авель разглядел огромную пушку, всё ещё нацеленную на мост, но теперь разбитую. Потом он услышал свист пуль и понял, как близко они находятся от противника. Он быстро присел в тревожном ожидании, а его чувства обострились до крайнего предела. Внезапно они услышали невдалеке очередной залп, вскочили и побежали в ту сторону. Пробежав сотню метров, они наткнулись на красивую поляну, покрытую густой зелёной травой, сквозь которую пробивались белые крокусы. Вся она была усеяна телами американских солдат.

– Да это же самая настоящая бойня! – вскричал Авель в гневе. Доктор ничего не ответил: он откричал своё ещё три года назад.

– Не обращайте внимания на мёртвых, – вот всё, что он сказал. – Просто посмотрите, есть ли такие, кто ещё жив.

– Вон там, – закричал Авель, опускаясь на колени перед сержантом, лежащим в немецкой грязи. У него не было обоих глаз.

– Он мёртв, подполковник, – сказал доктор, бросив на тело быстрый взгляд. Авель подбежал к другому телу, затем к следующему, но и они были мертвы…

Когда Авель проверил тридцатого – а может быть, это был сороковой, – то вернулся к доктору, пытавшемуся спасти жизнь какому-то капитану, голова которого, за исключением одного глаза и рта, была обмотана окровавленными бинтами. Авель стоял над телом капитана, беспомощно наблюдая за движениями рук доктора. Он увидел на рукаве капитанского мундира нашивку Девятой бронетанковой дивизии и вспомнил слова генерала Леонарда: «Один Бог знает, сколько людей мы сегодня потеряли…»

– Проклятые немцы! – воскликнул Авель.

– Да, сэр.

– Он мёртв?

– Вполне может быть, – ответил доктор равнодушным тоном. – Он теряет так много крови, что вопрос только во времени. – Он поднял голову. – Я больше ничего не могу тут сделать. Подполковник, попробуйте доставить этого единственного выжившего в полевой госпиталь до того, как он умрёт, и дайте знать на командный пункт, что я пошёл дальше и что мне нужен каждый человек, которого они могут прислать.

– Хорошо, – ответил Авель, и они с доктором аккуратно положили капитана на носилки. Авель и один из чистильщиков картошки медленно пошагали в лагерь. Доктор предупредил их, что резкие дёргания носилок могут вызвать ещё большую потерю крови. Авель ни разу не дал своему напарнику передышки, пока они не сделали четырёхкилометровый марш-бросок до полевого госпиталя. Он хотел дать капитану шанс на жизнь, а потом вернуться к доктору в лес.

Больше часа они шли по грязи и под дождём, и Авелю уже стало казаться, что капитан умер. Измученные, они дошли до полевого госпиталя, и Авель передал капитана санитарам. Когда капитана погрузили на каталку, он открыл единственный незабинтованный глаз, всмотрелся в лицо Авеля и попытался поднять руку. Авель отдал ему честь и чуть не запрыгал от радости, увидев открытый глаз и двигающуюся руку. Он молился за то, чтобы этот человек выжил.

Авель вышел из госпиталя, готовый вернуться в лес со своей командой, когда его остановил дежурный офицер.

– Подполковник, – сказал он. – Я ищу вас повсюду. Там триста человек, которых надо накормить. Где вы были?

– Прогулялся, чтобы сменить обстановку…

25

Два санитара осторожно положили капитана на операционный стол. Капитан, которого звали Уильям Каин, видел медсестру, печально смотрящую на него, видел, как шевелятся её губы, но не слышал, что она ему говорила. Он не понимал, почему, – оттого ли, что его голова была обмотана бинтами, либо оттого, что он оглох. Каин закрыл глаза и задумался. Он много думал о прошлом, немного – о будущем, и думал быстро, потому что боялся, что умрёт. А вот если он выживет, у него будет много времени для размышлений.

Его мысли обратились к Кэтрин. Она так и не смирилась с его решением уйти на фронт.

Уильям оставил банк под совместным управлением Тэда Лича и Тони Симмонса до своего возвращения… Да, до своего возвращения. Он не дал им никаких инструкций на тот случай, если не вернётся. Оба они умоляли его не уходить на фронт. Ещё два человека, которые не могли его понять…

Сначала его отправили в школу подготовки офицерских кадров в Вермонте. В последний раз он был в Вермонте, когда катался здесь на лыжах с Мэттью.

Его первым назначением стал Лондон, где он работал офицером связи между американцами и англичанами. Он квартировал в гостинице «Дорчестер», где разместилось военное министерство Великобритании, а часть здания была предоставлена американской армии. Уильям где-то читал, что Авель Росновский сделал то же самое с нью-йоркским «Бароном», и одобрил такой его поступок. Светомаскировка, сирены при угрозе атак ракет «Фау-1» и налётов немецкой авиации заставляли его считать, что он находится на войне, но ему было не по себе, оттого что он не принимает участия в военных действиях. Всю свою жизнь Уильям привык проявлять инициативу и никогда не мирился с ролью стороннего наблюдателя. Передвижения между штабом Эйзенхауэра в Сент-Джеймском дворце и штаб-квартирой военного министерства Черчилля на Сториз-Гейт не казались Уильяму достойным занятием, и он не хотел встретиться с немцами лицом к лицу только тогда, когда Гитлер высадится на Трафальгарской площади.

Когда часть Первой армии разместили в Шотландии для совместных учений с «Чёрным дозором», элитным полком шотландских горцев, Уильяма отправили туда в качестве наблюдателя. Долгое и длинное путешествие в Шотландию и обратно на поезде, который постоянно останавливался, убедило Уильяма в том, что его роль свелась к обязанностям мальчика на посылках, и он начал задумываться, зачем вообще пошёл в армию. В Шотландии всё было по-другому. Там, по крайней мере, царила атмосфера подготовки к настоящей войне, и по возвращении он подал рапорт о немедленном переводе в Первую армию. Его полковник, никогда не считавший, что надо держать в тылу человека, который хочет участвовать в бою, отпустил его.

Три дня спустя Уильям вернулся в Шотландию и попал в свой новый полк, расквартированный в городе Инвереней на западе Шотландии, где вместе с остальными готовился к наступлению, которое должно было вот-вот начаться. Учения были тяжёлыми и напряжёнными.

Через три месяца их перебросили на север Франции, где они соединились с армией Омара Брэдли, двигавшейся по Европе. В воздухе витал запах победы, и Уильям хотел первым войти в Берлин.

Первая армия двигалась к Рейну. Капитан Каин получил приказ наступать по мосту Людендорфа и вступить в бой с противником в полутора километрах к юго-востоку от Ремагена в лесу. Уильям стоял на гребне холма и смотрел, как Девятая дивизия идёт по мосту, который вот-вот может быть взорван противником.

Его командир повёл свой полк следом, а Каин двинулся за ним со своими ста двадцатью солдатами, большинство из которых шли в бой – как и Уильям – в первый раз. Не будет больше учений с шотландцами, которые только притворялись, что хотят убить его холостыми патронами, не будет и совместных трапез после боя. Перед ним были немцы с боевыми патронами, угрожающие настоящей смертью, а уж о застолье и речи быть не могло.

Подойдя к опушке леса, Уильям и его солдаты не встретили никакого сопротивления и решили наступать дальше. Вдруг со всех сторон началась стрельба, и они попали под автоматный и миномётный обстрел. Внезапно всё пришло в движение. Солдаты Уильяма попадали на землю в попытке найти укрытие за деревьями, но за несколько секунд он потерял половину своей роты. Весь бой, если его можно так назвать, занял пару минут, и Уильям даже не успел увидеть ни одного немца. Он пополз по мокрой траве и тут, к своему ужасу, заметил, что ещё одна дивизия приближается к лесу. Уильям выбежал из укрытия, чтобы предупредить своих о засаде. Первая пуля ударила его в голову, и он стал опускаться на колени, продолжая исступлённо размахивать руками. И тут вторая пуля попала ему в шею, а третья – в грудь. Он лежал и ждал смерти, сожалея, что так и не увидел противника, – какая грязная, пошлая смерть!

Потом Уильям почувствовал, что его несут на носилках, но ничего не слышал и не видел, только пытался решить, почему вокруг темно: оттого ли, что теперь ночь, или оттого, что он ослеп.

Путь показался ему долгим. Когда он снова открыл глаза, то увидел невысокого подполковника, который, хромая, выходил из палатки. Кого-то он Уильяму напомнил, но он не мог вспомнить – кого. Санитары отнесли Уильяма в операционную и положили на стол. Он старался не заснуть, опасаясь, что сон может оказаться смертельным.

Потом Уильям почувствовал, что два человека пытаются поднять его. Они аккуратно поворачивали его тело, а затем воткнули в него иглу. Он заснул и увидел во сне Кэтрин, потом свою мать, а потом Мэттью, который играл с его сыном Ричардом.

Проснувшись, он понял, что его перенесли в другую кровать, и слабая надежда пришла на смену мысли о неизбежной смерти. Он лежал без движения, сосредоточив взгляд на брезентовой крыше палатки, неспособный пошевелить головой. Подошла медсестра, что-то сказала и осмотрела его. Он снова заснул, потом опять проснулся. Сколько же прошло времени? Другая медсестра. На этот раз он разглядел её получше и – о радость! – смог пошевелить головой, хотя и было очень больно. Он старался оставаться бодрствующим сколько мог, он хотел жить. И – заснул.

Он проснулся. Его осматривали четыре врача, – и что же они решали? Он не слышал их, поэтому ничего не узнал.

Его опять куда-то несли. Теперь он смог разглядеть, что его положили в армейскую санитарную машину. Двери за ним закрылись, заработал двигатель, и машина пошла по изрытой земле, а новая медсестра сидела рядом и следила за тем, чтобы он лежал неподвижно. Переезд занял около часа, но он больше не ощущал времени. Машина выехала на ровную дорогу и вскоре остановилась. Его опять понесли. На этот раз они шли по ровной поверхности и по какой-то лестнице поднялись в тёмную комнату. Снова чего-то ждали. Потом комната начала двигаться, – видимо, это был ещё один автомобиль. Комната взлетела. Сестра воткнула в него очередную иглу, и он ничего не помнил – до тех пор, пока не почувствовал, что самолёт сел и заруливает на стоянку. Его опять понесли. Ещё один санитарный автомобиль, ещё одна медсестра, запахи другого города. «Должно быть, Нью-Йорк, по крайней мере, Америка, – подумал он, – больше ничто в мире так не пахнет».

Потом его опять понесли куда-то вверх, внесли в небольшую комнату с белыми стенами и положили на удобную кровать. Уильям почувствовал под головой подушку, и когда проснулся в очередной раз, то подумал, что лежит в одиночестве. Затем пригляделся и увидел, что перед ним стоит Кэтрин. Он попытался поднять руку и коснуться её, хотел что-то сказать, но не смог. Кэтрин улыбалась, но Уильям понимал, что она не видит его улыбки; и когда он проснулся в другой раз, Кэтрин стояла там же, только в другом платье. Или она всё время была здесь? Она опять улыбнулась. Сколько времени это продолжалось? Он попытался пошевелить головой и увидел сына Ричарда, такого высокого и такого красивого. Он хотел увидеть и дочерей, но больше не мог двигать головой. Они сами встали перед ним. Виргиния – какая взрослая, а Люси? Нет, это невозможно! Как же летят года! Он заснул.

Он проснулся. Рядом никого не было, но теперь он мог шевелить головой. Часть бинтов снята, и он стал видеть лучше. Он попытался что-то сказать, но слов не было. Он уснул.

Он проснулся. Бинтов стало ещё меньше. Кэтрин была на своём месте, её красивые длинные волосы спускались на плечи. Большие нежные глаза и незабываемая улыбка выглядели красиво, очень красиво. Он назвал её по имени. Она улыбнулась. Он заснул.

Он проснулся. Бинтов стало ещё меньше. На этот раз он услышал сына. Ричард произнёс:

– Привет, папа.

Уильям ответил: «Привет, Ричард», – и удивился звуку собственного голоса. Сиделка помогла ему сесть, чтобы он мог увидеть всю семью. Он поблагодарил её. Доктор тронул его за плечо.

– Худшее уже позади, мистер Каин. Вы скоро поправитесь и тогда сможете вернуться домой.

Он улыбнулся, когда в палату зашли Кэтрин с Виргинией и Люси. Сколько вопросов ему надо им задать! С чего же начать? В его памяти были провалы, которые требовали заполнения. Кэтрин рассказала ему, что он едва не умер. Он знал это, но не понимал ещё, что прошёл год с того дня, когда его дивизия попала в засаду под Ремагеном.

Куда ушли месяцы бессознательного существования, когда жизнь не отличалась от смерти? Ричарду было теперь почти двенадцать, Виргинии – девять, а Люси – семь. Ему предстоит познакомиться с ними заново.

Кэтрин была ещё красивее, чем её запомнил Уильям. Она собралась с духом и рассказала ему о шрамах на лице и груди, которые останутся у него на всю жизнь, и как она возблагодарила Бога, когда доктора сказали, что с его рассудком ничего не случилось, а зрение скоро восстановится. Она теперь хотела лишь, чтобы он выздоровел. Но Кэтрин хотела выздоровления постепенного, а Уильям – быстрого.

Каждый член семьи принял участие в процессе восстановления. Сначала – слух, потом – зрение, затем – речь. Ричард помогал отцу учиться ходить, и наконец костыли оказались ненужными. Люси помогала ему принимать пищу до тех пор, пока он снова не научился питаться самостоятельно, а Виргиния читала ему Марка Твена. Уильям так и не понял, кому чтение было более полезным – ей или ему, но оба получали огромное удовольствие. Наконец, после Рождества, ему разрешили вернуться в собственный дом.

Переехав на Шестьдесят восьмую улицу, он стал выздоравливать ещё быстрее, и врачи сказали, что он сможет вернуться к работе в течение ближайших шести месяцев. Уильям был покрыт шрамами, но жив и здоров, и ему разрешили принимать посетителей.

Первым был Тэд Лич, несколько ошеломлённый внешним видом Уильяма. Это было внове, и требовалось время, чтобы привыкнуть. От Тэда Лича узнал приятные новости. «Лестер» продолжал набирать обороты во время его отсутствия, а коллеги ждали его возвращения. Тони Симмонс принёс печальные известия. Алан Ллойд и Руперт Корк-Смит умерли. Как Уильяму будет не хватать их благоразумной мудрости! Затем зашёл Томас Коэн, чтобы рассказать, как он рад известиям о выздоровлении Уильяма, и сообщить, что с течением лет он начал отходить от дел и многих своих клиентов передал сыну Тэду, открывшему контору в Нью-Йорке. Томас Коэн выразил надежду, что мистер Каин продолжит пользоваться услугами его фирмы, и Уильям заверил его, что так и будет.

– Кстати, у меня есть тут некоторая информация, которую вам следует знать, – сообщил Коэн.

Уильям слушал старого юриста и сердился всё больше и больше.

КНИГА ПЯТАЯ

26

Генерал Альфред Йодль подписал безоговорочную капитуляцию в Реймсе 7 мая 1945 года – в день, когда Авель вернулся в Нью-Йорк, намереваясь принять участие в праздновании победы. Улицы опять были заполнены молодыми людьми в военных мундирах, но теперь их лица выражали радость, а не страх. Но сколько было мужчин с одной ногой, одной рукой, слепых или изуродованных шрамами! Для них война не кончится никогда, какой бы документ ни подписали за семь тысяч километров отсюда.

Когда Авель в мундире подполковника вошёл в свой отель «Барон», его никто не узнал. В последний раз его видели в гражданском костюме три года назад, и на его молодом лице ещё не было морщин. Теперь все видели перед собой человека, выглядевшего гораздо старше своих тридцати девяти лет, а его изрезанное морщинами лицо свидетельствовало о том, что война и на нём оставила следы.

Авель поднялся на лифте на сорок второй этаж.

– Где Джордж Новак? – спросил он охранника.

– Он в Чикаго, подполковник, – ответил тот.

– Хорошо, соедините меня с ним по телефону, – сказал Авель.

– Что ему сказать, кто его вызывает?

– Авель Росновский.

Охранник засуетился.

В трубке Авель услышал знакомый голос Джорджа, который поздравлял его с возвращением, и сразу же почувствовал, как хорошо вновь оказаться дома.

Авель решил не оставаться на ночь в Нью-Йорке, а улететь за тысячу километров в Чикаго, и прихватил с собой ежеквартальный отчёт Джорджа о состоянии дел, чтобы изучить его в самолёте. Он внимательно знакомился с каждой подробностью расширения группы «Барон» за время войны, и становилось очевидным, что Джордж прекрасно управлял отелями в его отсутствие. Аккуратное обращение Джорджа с группой не оставило Авелю причин для претензий; прибыли были высокими.

Многих сотрудников призвали в армию; отели же были переполнены из-за постоянных перемещений людей по стране. Авель решил, что надо немедленно начинать нанимать дополнительный персонал, пока другие отели не расхватали лучших из тех, кто возвращался из Европы.

Когда самолёт приземлился в аэропорту Мидуэй, Джордж уже стоял у выхода, готовый приветствовать Авеля. Он почти не изменился; возможно, чуть больше веса и чуть меньше волос. Они поехали в «Барон», целый час рассказывали друг другу о произошедших за три года событиях, и скоро у Авеля появилось чувство, будто он никуда и не уезжал.

Он не мог удержаться, чтобы не осмотреть чикагский «Барон», перед тем как ехать домой. Роскошная отделка несколько поизносилась вследствие сложностей военного времени. Авель отметил, где именно в первую очередь нужно провести ремонт и подновление. Но всё это было делом будущего, а сейчас он хотел видеть своих жену и дочь.

Здесь его и ждал первый шок. В Джордже он не заметил больших перемен, зато Флорентина, которой исполнилось одиннадцать, превратилась в очаровательную молодую девушку, а Софья, которой было всего тридцать восемь, растолстела и стала безвкусно одетой, рано постаревшей женщиной.

Через несколько недель Авель понял, что их с Софьей отношения больше никогда не будут прежними. Софья даже не пыталась сделать вид, что восхищается Авелем или гордится его достижениями. Авеля печалило отсутствие в ней интереса к его делам, и он делал попытки снова втянуть её в свою жизнь, но безрезультатно. Казалось, Софья вполне удовлетворена тем, что остаётся дома и как можно меньше знает о группе «Барон». Он смирился с фактом, что никогда не сможет изменить её, и задумался о том, насколько долго сможет хранить ей верность. Он был очарован дочерью, а жена, потерявшая былую красоту и фигуру, оставляла его равнодушным. Когда они спали вместе, он пытался избегать интимных отношений, если же избежать этого не удавалось, думал о других женщинах. Скоро он стал специально подыскивать причины, чтобы уехать из Чикаго и не видеть безразличного и осуждающего лица Софьи.

Он проводил много времени в поездках по своим отелям, забирая с собой Флорентину, когда у той были каникулы в школе. Первые шесть месяцев по возвращении в Америку он провёл в инспекционных визитах, заглянув в каждый отель группы «Барон», – ровно так же, как он сделал после смерти Дэвиса Лероя, когда принимал компанию под своё управление. В течение года все его отели поднялись до того высокого уровня, которого он от них ждал, но Авель по-прежнему хотел расширяться. На очередном ежеквартальном заседании совета директоров он уведомил Кертиса Фентона, что группа маркетинговых исследований рекомендует ему построить отель в Мексике и ещё один – в Бразилии, поэтому они ищут там новые земельные участки.

– «Барон» в Мехико и «Барон» в Рио-де-Жанейро, – сказал Авель. Ему нравилось звучание этих слов.

– Что ж, у вас достаточно средств, чтобы покрыть расходы на строительство, – заметил Кертис Фентон. – Вы можете построить «Барон» где хотите. Только небесам известно, когда вы остановитесь.

– Мистер Фентон, однажды я построю отель «Барон» в Варшаве, и тогда подумаю о том, чтобы остановиться, – ответил Авель. – Я расквитался с немцами, но у меня ещё остались счёты с русскими.

Кертис Фентон рассмеялся.

– А как мои дела с банком Каина?

Внезапная смена темы задела Кертиса Фентона: ему было неприятно, что Авель Росновский до сих пор считает Каина виновным в безвременной смерти Дэвиса Лероя. Он открыл специальную папку и начал читать.

– Акции банка «Лестер, Каин и компания» поделены между четырнадцатью членами семьи Лестеров и шестью бывшими и нынешними сотрудниками, а у мистера Каина – самый крупный пакет – восемь процентов.

– А нет ли в семье Лестеров таких, кто был бы готов продать свою долю?

– Возможно, если мы предложим правильную цену. Мисс Сьюзен Лестер, дочь покойного Чарльза Лестера, даёт нам основания предполагать, что она готова расстаться со своими акциями. Некоторый интерес к нашим намёкам проявил и Питер Парфит, бывший вице-председатель банка Лестера.

– А какой процент акций находится у них во владении?

– Сьюзен Лестер владеет шестью процентами, а у Питера Парфита – только два.

– Сколько они хотят за свои доли?

Кертис Фентон ещё раз сверился с бумагами, а Авель стал листать отчёт банка «Лестер, Каин и компания» за последний год.

– Мисс Лестер просит за свои шесть процентов два миллиона, а мистер Парфит за свои два – миллион.

– А он жадный, этот Парфит, – заметил Авель. – Что ж, подождём, пока он станет ещё и голодным. Немедленно выкупите долю Сьюзен Лестер, не раскрывая того, в чьих интересах вы действуете, и держите меня в курсе перемен в настроении мистера Парфита.

Кертис Фентон закашлялся.

– Вас что-то смущает, мистер Фентон? – спросил Авель.

– Нет, ничего, – произнёс Кертис Фентон неуверенно и неубедительно.

– С сегодняшнего дня вся ответственность по данному вопросу будет возложена на человека, с которым вы познакомитесь, а может быть, уже знакомы, – мистера Генри Осборна.

– Конгрессмена Осборна? – спросил Кертис Фентон.

– Да. Значит, вы знакомы с ним?

– Только с его репутацией, – произнёс Фентон с лёгким оттенком неодобрения, не поднимая головы.

Авель проигнорировал намёк. Он слишком хорошо знал репутацию Генри, но, пока тот обладал способностью разбираться с бюрократами среднего уровня и обеспечивать быстрое решение политических вопросов, риск того стоил. Не говоря уже об их общей ненависти к Каину.

– Я пригласил мистера Осборна на должность одного из директоров группы «Барон» со специальным поручением следить за Каином и состоянием его счетов. Эта информация, как всегда, должна остаться строго между нами.

– Как вам будет угодно, – грустно согласился Фентон, размышляя над тем, следует ли ему высказать свои опасения по этому поводу Авелю Росновскому лично.

– Проинформируйте меня, как только вы завершите сделку с мисс Лестер.

– Да, мистер Росновский.

Обедать Авель отправился в «Барон», где в фойе его уже ждал Генри Осборн.

– Конгрессмен! – приветствовал его Авель.

– Барон! – воскликнул Генри.

Они рассмеялись и отправились рука об руку в ресторан, где сели за столик в углу.

Для начала Авель отругал обслуживающего их официанта за отсутствующую на его рубашке пуговицу.

– Как ваша жена, Авель?

– Прекрасно. А как ваша, Генри?

– Замечательно.

Они оба врали.

– Есть новости?

– Да. Концессии, которую вы хотите получить в Атланте, уделяется нужное внимание, – сказал Генри заговорщическим тоном. – Мы протолкнём необходимые документы в течение ближайших дней. Вы сможете начать строительство в первых числах следующего месяца.

– Мы не слишком нарушаем закон?

– Мы не делаем ничего такого, чего не делали бы ваши конкуренты, обещаю вам, Авель. – Генри Осборн рассмеялся.

– Рад слышать, Генри. Я не хочу проблем с законом.

– Нет-нет. Всю картину знаем только мы с вами.

– Хорошо. В последние годы вы были мне очень полезны, Генри, а я ничем вас не отблагодарил. Как насчёт того, чтобы стать директором группы «Барон»?

– Авель, я польщён.

– Перестаньте. Я помню, что вы оказали бесценные услуги, добывая разрешения штатов и городов. У меня никогда не было времени, чтобы связываться со всеми этими политиками и бюрократами. В любом случае, Генри, они предпочитают иметь дело с человеком из Гарварда, даже если он открывает их дверь ногой.

– Ваше мнение очень лестно, Авель.

– Вы заслужили это назначение. А теперь я хочу, чтобы вы занялись новым поручением, которое для меня весьма важно. Оно также требует полной секретности, но не отнимет у вас слишком много времени, к тому же оно позволит нам отомстить нашему общему другу из Бостона мистеру Уильяму Каину.

Генри с интересом слушал, как Авель посвящал его в свои планы относительно Уильяма Каина.

Через несколько дней, в начале мая 1946 года, Авель уехал в Нью-Йорк на празднование первой годовщины Дня Победы. В отеле «Барон» он накрыл праздничные столы для тысячи польских ветеранов и пригласил на банкет генерала Казимира Сосновского, главнокомандующего польскими войсками во Франции с 1943 года, в качестве почётного гостя. Авель с нетерпением ждал этого дня и взял с собой Флорентину, оставив Софью в Чикаго.

Банкетный зал «Барона» в Нью-Йорке выглядел восхитительно. Каждый столик был украшен звёздно-полосатым флагом Америки и бело-красным польским национальным флагом. На стенах висели огромные фотографии Эйзенхауэра, Паттона, Брэдли, Ходжеса, Падеревского и Сикорского. Авель сидел в центре главного стола, справа от него – генерал, слева – Флорентина.

Выступая перед собравшимися с приветственной речью, генерал Сосновский объявил, что подполковник Росновский избран пожизненным президентом общества польских ветеранов в признание его беззаветного служения польско-американскому делу и, в частности, за его щедрый подарок армии в виде отеля «Барон» на всё время войны.

Ветераны выпили в честь Авеля гданьской водки, а затем притихли, когда генерал стал рассказывать о послевоенной Польше, оказавшейся в удушающих руках сталинской России, и призывал своих соотечественников не ослаблять усилий по обеспечению суверенитета их родной страны. Авель хотел верить, что Польша однажды снова станет свободной и что он ещё дождётся дня, когда ему возвратят его замок, но сомневался в том, что это реально, после успеха Сталина на Ялтинской конференции.

Генерал далее напомнил гостям, что польские американцы в пересчёте на душу жителей понесли самые большие потери по сравнению с любыми другими этническими группами в Соединённых Штатах.

– Кто в Америке поверит, что Польша потеряла шесть миллионов своих граждан, в то время как Чехословакия – только сто тысяч. Кое-кто из аналитиков заявляет, что мы глупо поступили, не сдавшись, когда всё было кончено. Но как может страна, кавалерия которой противостояла мощи нацистских танков, согласиться с тем, что она проиграла? Друзья мои, я вам скажу, что мы и сегодня не разбиты.

Каждый поляк в зале громко зааплодировал.

Генерал подождал, пока установится полная тишина, чтобы рассказать присутствующим о том, как Авель повёл группу своих подчинённых, чтобы вынести с поля боя раненных в сражении при Ремагене. Когда он закончил и сел, аудитория устроила двум героям бурную овацию. Флорентина очень гордилась своим отцом.

Авель очень удивился, когда на следующее утро эта история появилась в газетах, и решил, что пресса обошла бы вниманием это событие, не будь он Чикагским Бароном.

К вечеру этого дня Авель почувствовал себя одиноким: генерал улетел в Лос-Анджелес на очередной приём, Флорентина вернулась в свою школу в Лейк-Форест, Джордж был в Чикаго, а Генри Осборн – в Вашингтоне. Отель казался ему огромным и пустым, но у него не было желания возвращаться к Софье в Чикаго.

Авель решил поужинать пораньше и засесть за изучение отчётов, поступивших из других отелей группы.

Он редко обедал или ужинал в своих личных апартаментах, поскольку ему нравилась возможность проверить качество обслуживания в том или другом ресторане, – это был один из надёжных способов не терять связи с жизнью отеля.

Авель спустился на лифте вниз и остановился у стойки дежурного администратора, чтобы узнать, сколько постояльцев заселилось в тот день, но его внимание отвлекла эффектная женщина, заполнявшая регистрационную форму. Он готов был поклясться, что знает этот профиль, но не мог сообразить, кто она. «Ей немного за тридцать», – подумал он.

Закончив писать, женщина повернулась и посмотрела на него.

– Авель, как хорошо, что мы встретились!

– Боже, Мелани! Я едва узнал тебя.

– А вот тебя трудно не узнать.

– Ты в Нью-Йорке…

– Только на ночь. У меня здесь дела в связи с моим журналом.

– Так ты журналист? – спросил Авель с оттенком недоверия.

– Нет, я экономический советник группы журналов, чья штаб-квартира находится в Далласе; они и направили меня в Нью-Йорк с заданием провести маркетинговые исследования.

– Звучит впечатляюще.

– Могу заверить тебя, что это не столь уж впечатляюще, – сказала Мелани, – но моя работа позволяет мне сводить концы с концами.

– Ты случайно не свободна вечером, чтобы поужинать?

– Какая милая идея, Авель, но мне нужно принять душ и переодеться. Ты не против немного подождать?

– Конечно, я подожду. Встречу тебя в главном ресторане, как только ты будешь готова. Подходи к моему столику, скажем, через час.

Авель провёл этот час в ресторане, следя за тем, чтобы на их столике стояли свежие цветы, а на кухне всё было готово для блюд, которые он собирался заказать для Мелани. Сделав всё, что нужно, он вдруг обнаружил, что постоянно глядит на часы и на дверь в ожидании, когда через неё пройдёт Мелани. Ей понадобилось чуть больше часа, но ожидание того стоило. Когда Мелани наконец появилась в дверях в роскошном длинном блестящем платье, она выглядела восхитительно. Метрдотель проводил её к столику Авеля и налил им обоим по бокалу шампанского.

– Добро пожаловать, Мелани! – сказал Авель, поднимая бокал. – Рад видеть тебя в «Бароне».

– А я рада видеть Барона, – ответила она, – особенно в день его торжества.

– Что ты имеешь в виду? – спросил Авель.

– Я прочитала обо всём в «Нью-Йорк Пост» сегодня вечером. Как ты рисковал жизнью, спасая раненных под Ремагеном. Я всю дорогу – от вокзала до отеля – перечитывала статью. Тебя сравнивают с Оди Мерфи [14].

– Это – преувеличение, – сказал Авель.

– Не замечала раньше за тобой подобной скромности, Авель, поэтому думаю, что каждое слово в статье – правда.

Он налил ей второй бокал шампанского.

– Я раньше побаивался тебя, Мелани.

– Барон побаивался кого-то? Я этому не верю.

– Ну, я же не джентльмен с Юга, как ты однажды дала мне ясно понять, моя дорогая.

– Ты когда-нибудь перестанешь напоминать мне об этом? – Она игриво улыбнулась. – А ты сам-то как? Женился на милой польской девушке?

– Да, женился.

– Ну и как, получилось?

– Не очень хорошо. Теперь ей сорок лет, она растолстела и не привлекает меня.

– Скажи ещё, что она тебя не понимает! – произнесла Мелани, но интонация её голоса показала, что она довольна его ответом.

– А ты нашла себе мужа? – спросил Авель.

– О да, – ответила Мелани. – Я вышла замуж за настоящего джентльмена с Юга с безупречной родословной.

– Мои поздравления!

– Я развелась с ним в прошлом году… и получила приличные отступные.

– О, извини, – сказал Авель. – Ещё шампанского?

– Решил соблазнить меня?

– Не раньше, чем ты покончишь с супом, Мелани. Даже польские иммигранты в первом поколении немного знакомы с приличиями, хотя сознаюсь: теперь моя очередь соблазнять.

– Тогда предупреждаю тебя, Авель: я не спала с мужчиной со времени моего развода. Не то чтобы не было кандидатов, – предостаточно, но ни одного подходящего. Слишком много лапающих рук и ни капли чувства.

За копчёным лососем, молодым барашком, крем-брюле и бутылкой довоенного «Мутон-Ротшильда» они рассказали друг другу о своей жизни за время, прошедшее с их последней встречи.

– Хочешь выпить кофе в моих апартаментах?

– А у меня есть выбор после такого превосходного ужина? – осведомилась она.

Авель засмеялся и вывел её из ресторана к лифту. Она слегка покачивалась на высоких каблуках. Авель нажал на кнопку «сорок два». Мелани смотрела на то, как меняются цифры указателя этажей.

– А почему нет двенадцатого? – спросила она невинным тоном.

Авель не нашёл слов для ответа.

– Последний раз я пила кофе в твоём номере… – вновь попыталась завязать разговор Мелани.

– Не напоминай! – сказал Авель, вспомнив свою тогдашнюю обиду.

Они вышли из лифта на сорок втором этаже, и коридорный открыл им дверь его апартаментов.

– Боже правый! – воскликнула Мелани, оглядывая интерьер пентхауса, куда она попала в первый раз. – Должна сказать, Авель, ты научился вести себя как мультимиллионер. В жизни не видела ничего более роскошного!

Авель хотел коснуться её, но его остановил стук в дверь. Появился молодой официант с кофейником и бутылкой «Реми Мартена».

– Благодарю вас, Майк, – сказал Авель, – на сегодня это всё.

– Разве? – улыбнулась она.

Официант быстро вышел из номера.

Авель налил Мелани кофе и коньяка. Она пила не спеша, сидя на полу по-турецки, а он никак не мог пристроиться рядом и просто лёг на ковер. Она гладила его волосы, а его рука осторожно скользила по её ноге. Боже, как хорошо он помнил эти ноги! Он обнял её и, целуя, потянул вниз «молнию» на её платье…

Её фигура ничуть не утратила своей красоты и осталась почти такой же, какой он видел её в последний раз, может быть, стала чуть-чуть полнее, но это делало её только соблазнительнее. И эта упругая грудь, эти восхитительные ноги! Он разделся, понимая, какой резкий контраст представляет рядом с её прекрасным телом. Но она не сморщилась при виде его тела и сняла с себя всё, кроме – по просьбе Авеля – пояса и нейлоновых чулок.

Услышав её стоны, он понял, как много времени прошло с тех пор, когда он в последний раз испытывал такой экстаз.

Авель перевернулся на спину, и Мелани положила голову ему на плечо. К своему удивлению, Авель почувствовал, что больше не хочет, чтобы Мелани была рядом. Он лежал и думал, как выпроводить её, не показавшись слишком грубым, как вдруг она сказала:

– Боюсь, я не смогу остаться на всю ночь, Авель. У меня завтра рано утром переговоры, и я должна немного поспать. Не хочу, чтобы по мне было видно, что я провела ночь на персидском ковре. Извини, дорогой. – Она встала и пошла в ванную.

Потом Авель смотрел, как Мелани одевается, и помог ей застегнуть «молнию». Насколько удобнее застёгивать платье в спокойной обстановке, чем расстёгивать его в спешке! Он галантно поцеловал ей руку, и она ушла.

Авель закрыл за ней дверь и подошёл к телефону рядом с кроватью.

– В каком номере остановилась мисс Мелани Лерой? – спросил он.

Минуту он слушал, как шуршат регистрационные карточки, и нетерпеливо стучал пальцами по столу.

– Постояльцев под таким именем у нас нет, сэр, – наконец ответили ему. – У нас остановилась миссис Мелани Ситон из Далласа, которая прибыла сегодня вечером, а уедет завтра утром.

– Да, это именно она, – сказал Авель. – Пришлите мне счёт за её номер.

– Да, сэр.

Авель положил трубку и долго стоял под холодным душем, готовясь ко сну. Он чувствовал себя успокоившимся.

После той ночи Авель ещё не раз в течение следующих нескольких месяцев приводил ночных посетительниц. Он всё сильнее отдалялся от Софьи. Но вот чего он никак не ожидал, так это того, что она наймёт частного детектива, чтобы следить за ним, а затем подаст на развод. Развод был совершенно чуждым понятием в кругу польских друзей Авеля, чаще встречались раздельное проживание или расставание. Авель даже попытался уговорить Софью не делать дальнейших шагов в этом направлении, понимая, что такое событие не усилит его положения в польском землячестве и уж тем более не будет способствовать осуществлению его общественных и политических амбиций, которые он намеревался реализовать в будущем. Но Софья была исполнена решимости довести процедуру развода до малоприятного конца. Авель с удивлением наблюдал, как женщина, такая незамысловатая в дни его побед, в своей мести стала, как сказал Джордж, маленьким дьяволом.

Когда Авель проконсультировался со своим адвокатом, то во второй раз услышал, сколько в его номере побывало официанток и гостий, не плативших за своё пребывание в отеле. Он сдался и поставил только одно условие – опёка над тринадцатилетней Флорентиной, его единственной настоящей любовью. Софья сдалась после долгой борьбы, согласившись на компенсацию в пятьсот тысяч долларов, дом в Чикаго и право видеться с Флорентиной в последние выходные каждого месяца.

Авель перенёс свой штаб и постоянную резиденцию в Нью-Йорк, и Джордж назвал его Чикагским Бароном в изгнании. Теперь Авель мотался по стране, строя всё новые отели, и заезжал в Чикаго только для встреч с Кертисом Фентоном.

27

На столе в спальне Уильяма лежало распечатанное письмо. Он сидел в халате и в третий раз перечитывал его, пытаясь понять, зачем Авель Росновский так упорно скупает акции банка Лестера и зачем он назначил Генри Осборна директором группы «Барон». Уильям понял, что не может больше рисковать и строить предположения. Он поднял трубку телефона.

Мистер Тэд Коэн оказался более молодой копией своего отца. Когда он прибыл на Шестьдесят восьмую улицу, ему не надо было представляться, – его волосы начинали седеть и выпадать в тех же самых местах, что и у отца, и на нём был точно такой же костюм. Возможно, что это был даже тот же самый костюм. Уильям уставился на Коэна, но не только потому, что тот оказался так похож на своего отца.

– А вы не помните меня, мистер Каин? – спросил юрист.

– Боже правый! – воскликнул Уильям. – Великий диспут в Гарварде. В тысяча девятьсот двадцать…

– Двадцать восьмом. Вы победили на диспуте и пожертвовали своим членством в клубе «Порсельянцев».

Уильям громко расхохотался.

– Может быть, нам надо было выступать в одной команде, раз ваша концепция социализма разрешает вам защищать интересы бессовестного капиталиста?

Он поднялся, чтобы пожать руку Тэдьюсу Коэну. На секунду они вновь стали студентами.

– Тогда в клубе вам выпивки не досталось. А что вы выпьете сейчас? – улыбнулся Уильям.

– Я не пью, – отклонил предложение Тэд Коэн. – И кроме того, боюсь, что теперь я тоже стал бессовестным капиталистом.

Оказалось, он пошёл в отца не только внешне, но всем стилем мышления, и внимательно ознакомился с досье Росновского-Осборна перед тем, как появиться перед Уильямом. Уильям подробно объяснил, что ему нужно.

– Немедленный отчёт с дальнейшим обновлением каждые три месяца, как раньше. Секретность по-прежнему имеет колоссальное значение, – сказал он, – но мне нужен каждый факт, который вы сможете раскопать. Почему Авель Росновский покупает акции банка? Считает ли он до сих пор, что я в ответе за смерть Дэвиса Лероя? Продолжает ли он войну с банком «Каин и Кэббот» и теперь, когда это часть банка Лестера? Какую роль во всём этом играет Генри Осборн? Поможет ли делу моя личная встреча с Росновским, особенно если я объясню ему, что не я, а банк отказал группе «Ричмонд» в поддержке?

Перо Тэдьюса Коэна так же быстро бежало по бумаге, как и перо его отца.

– Ответы на все эти вопросы надо получить как можно быстрее, чтобы я мог принять решение о том, информировать ли мне совет директоров.

Как и его отец, Тэд Коэн застенчиво улыбнулся и закрыл портфель.

– Сожалею, что вам приходится заниматься всеми этими проблемами, ещё не полностью оправившись от ран. Я появлюсь у вас, как только всё выясню.

В дверях он остановился.

– Я восхищён вашим поступком под Ремагеном.

В течение следующих нескольких месяцев Уильям быстро восстановил силы и здоровье, а шрамы на его лице и груди стали почти незаметными. Ужасные головные боли и провалы в памяти постепенно отошли в прошлое, а его правая рука набрала прежнюю силу. Кэтрин не разрешала ему приступить к работе, пока они не совершили долгий оздоровительный круиз по Карибскому морю. Во время путешествия Уильям с женой отдохнули лучше, чем за давние две недели в Лондоне. Кэтрин предупредила, что на судне нет банков, с которыми он мог бы иметь дело, но в конце плавания боялась, что ещё неделя – и Уильям купит корабль в качестве нового актива «Лестера», реорганизует команду, пересмотрит маршруты и расписания и даже способ управления «лодкой», как называл он этот большой круизный лайнер. Уильям не мог усидеть на месте и, как только корабль причалил в порту Нью-Йорка, тут же поехал в банк.

Скоро он глубоко погрузился в дела «Лестера». На сцене появилось новое поколение людей, закалённых войной; банками управляли теперь предприимчивые, скорые в размышлениях и решениях молодые люди, деятельности которых уделял пристальное внимание президент Трумэн, чья победа в борьбе за второй срок удивила весь мир, оповещённый уже о том, что победителем почти наверняка станет Томас Дьюи. Не удовлетворившись таким предсказанием, «Чикаго Трибьюн» далее сообщила, что Дьюи практически выиграл выборы, но в Белом доме остался именно Гарри Трумэн. Уильям очень мало знал об этом незаметном сенаторе от штата Миссури, помимо того, что читал в газетах, но как истый республиканец надеялся, что его партия найдёт подходящего человека для президентской кампании 1952 года.

Поступил первый отчёт от Тэда Коэна. Авель Росновский всё ещё искал способ купить акции «Лестера» и обращался ко всем перечисленным в завещании наследникам, но заключил только одну сделку. Сьюзен Лестер отказалась разговаривать с адвокатом Уильяма, когда тот искал встречи с ней, поэтому ему не удалось точно выяснить причину, по которой она продала свои шесть процентов акций, тем более что у неё не было для этого никаких финансовых оснований. «Ад не знает такой ярости [15]», – подумал Уильям.

Отчёт Коэна был безукоризненно полным.

Генри Осборна назначили директором группы «Барон» в мае 1947 года, по всей видимости, с исключительной целью отслеживания движения средств по счетам «Лестера». Что ещё более важно, Авель Росновский обеспечил покупку акций у Сьюзен таким образом, чтобы нельзя было проследить их приобретение ни им самим, ни Осборном. Шестью процентами акций банка теперь владеет Росновский. Похоже, он готов заплатить ещё 750000 долларов за два процента Питера Парфита. Уильям слишком хорошо понимал, какие шаги сможет предпринять Росновский, когда получит в свои руки восемь процентов акций. Но ещё больше беспокоил Уильяма тот факт, что темпы роста «Лестера» отставали от темпов роста группы «Барон», которая уже сравнялась со своими основными конкурентами – группами «Хилтон» и «Шератон». Уильям уже стал задумываться о том, не проинформировать ли совет директоров о полученных новостях и не встретиться ли ему с Авелем Росновским лично. После нескольких бессонных ночей он спросил совета у жены.

– Да не делай ты ничего, – ответила Кэтрин, – пока совершенно точно не убедишься, что его намерения именно такие, как ты думаешь. Всё это дело может оказаться бурей в стакане воды.

– С Генри Осборном в роли наёмника Росновского можно быть уверенным, что буря не останется в стакане и это дело не закончится совершенно без последствий. Я не могу сидеть и ждать, пока выяснится, какие планы он строит в отношении меня.

– А вдруг он изменился, Уильям? Ведь с вашей последней встречи прошло почти двадцать лет.

– Аль Капоне тоже мог бы измениться, если бы ему дали высидеть его полный срок. Мы никогда не будем знать точно, но и гадать на кофейной гуще я тоже не хочу.

Кэтрин больше ничего не сказала, но Уильям позволил ей убедить себя и не стал ничего предпринимать, а только продолжал пристально следить за ежеквартальными отчётами Коэна и надеяться, что интуиция жены не подведёт.

28

Группа «Барон» заработала большую прибыль во время взрывного подъёма американской экономики после войны. С двадцатых годов в стране не было условий для такого лёгкого и быстрого зарабатывания денег, и к началу пятидесятых люди стали верить, что такие денёчки продлятся долго.

Но Авеля интересовали не только финансовые достижения. По мере того как он становился старше, положение Польши в послевоенном мире беспокоило его всё сильнее. Он считал, что его успехи не давали ему права быть сторонним наблюдателем. Что сказал Павел Залесский, польский консул в Турции? «Возможно, ты ещё при жизни увидишь, как Польша поднимется вновь». Авель употреблял всё своё влияние, чтобы американский Конгресс занял более решительную позицию в отношении советского контроля над Восточной Европой. По мере того как к власти там одно за другим приходили марионеточные социалистические правительства, у Авеля появлялось ощущение, что его усилия напрасны. Он лоббировал политиков в Вашингтоне, выступал перед журналистами, давал обеды в Чикаго, Нью-Йорке и других центрах польских землячеств в Америке, и скоро «польское дело» стало синонимом прозвища «Чикагский Барон».

Доктор Теодор Шимановский, бывший профессор Ягеллонского университета в Кракове, написал для журнала «Свобода» блестящую статью об Авеле под заголовком «Борьба за признание». Она-то и подсказала Авелю мысль войти в контакт с Шимановским и узнать, чем ещё он может помочь.

Пожилой профессор тепло принял Авеля.

– Барон Росновский, – сказал он, – я долгое время восхищаюсь тем, как неустанно вы работаете на благо нашего дела! Похоже, вы никогда не теряете веры.

– А почему я должен её терять? Я всегда считал, что в Америке возможно всё.

– Но, я боюсь, что как раз те люди, на которых вы пытаетесь влиять, и позволили случиться польской трагедии. Они никогда не сделают ничего конкретного, чтобы освободить наш народ.

– Не понимаю, что вы имеете в виду, профессор, – сказал Авель. – Почему они нам не помогут?

– Вы, конечно же, знаете, что американским солдатам был отдан специальный приказ замедлить темп своего наступления на восток, чтобы русские могли захватить как можно большую территорию в Центральной Европе. Паттон мог быть в Берлине задолго до русских, но Эйзенхауэр приказал ему приостановить наступление. А ведь самому Эйзенхауэру приказали как раз наши руководители в Вашингтоне – те самые, которых вы пытаетесь убедить вернуть в Европу оружие и войска.

– Но они же не могли знать тогда, чем в итоге станет СССР! Русские были нашими союзниками. Я согласен, что мы были глупы и наивны в 1945 году, но не американцы же предали польский народ.

Перед тем как ответить, Шимановский откинулся в кресле и устало закрыл глаза.

– Жаль, что вы не были знакомы с моим братом, барон Росновский. Я только вчера получил сообщение, что он умер шесть месяцев назад в советском лагере, очень похожем на тот, в котором были вы.

Авель подался вперёд, желая выразить соболезнования, но профессор движением руки остановил его.

– Нет-нет. Не надо ничего говорить. Вы же сами знаете, что такое лагерь. Соболезнования не нужны. Мы должны изменить мир, пока другие спят. – Шимановский помолчал. – Моего брата передали русским американцы.

Авель изумлённо посмотрел на него.

– Американцы? Но как такое возможно? Если вашего брата в Польше захватили русские…

– Мой брат никогда не попадал в плен в Польше. Он был освобождён из немецкого лагеря под Франкфуртом-на-Майне. Американцы продержали его месяц в лагере для перемещённых лиц, а потом передали русским.

– Этого не может быть! Почему они так поступили?

– Русские требовали репатриации всех славян. Репатриантов они хотели либо уничтожить, либо поработить. До кого не добрался Гитлер, до тех добрался Сталин! А я могу доказать, что мой брат более месяца находился в американской зоне оккупации.

– Но его случай, – начал Авель, – мог быть исключением…

– Исключений не было, зато было множество других случаев, – произнёс Шимановский бесстрастным голосом. – Сотни тысяч, возможно, даже миллион. Вряд ли мы когда-нибудь узнаем об этом. Не думаю, что американские власти вели тщательный учёт своей работы в рамках операции «Ключевой канал».

– Операция «Ключевой канал»? А почему никто об этом не говорит? Конечно же, если бы все узнали, что мы – американцы – отправляем освобождённых людей умирать в Россию, то пришли бы в ужас.

– Нет ни каких-либо явных доказательств, ни документов об этой операции. Генерал Кларк, благослови его Бог, отказался выполнять приказ о репатриации, а некоторых военнопленных предупредили сочувствующие солдаты нашей армии, и им удалось бежать до того, как их начали передавать Красной армии. А мой брат был одним из тех, кому не повезло. В любом случае, теперь уже слишком поздно.

– Но американский народ должен узнать об этом! Я создам комитет, напечатаю брошюры, выступлю с речами. Конгресс, безусловно, прислушается к нам, если я поведаю всю правду.

– Барон Росновский, я полагаю, что эта задача велика даже для вас… Нет-нет, я не собираюсь вас недооценивать, друг мой. Но вы не понимаете умонастроений мировых лидеров. Америка отдала этих несчастных людей просто потому, что никому и в голову не приходило, что за этим последуют суды, лагеря и расстрелы. Но теперь, когда мы входим в пятидесятые, разве кто-нибудь признает свою хотя бы косвенную ответственность? Нет, никто и никогда этого не сделает. Даже через сто лет… Надеюсь, вам понятно, к какому выводу я вас подталкиваю? Вам надо напрямую заняться политикой.

– У меня уже была такая мысль, но я пока ещё ничего не решил…

– У меня тоже есть кое-какие соображения по этому вопросу, Барон, так что давайте не терять контакта. – Старик медленно поднялся и обнял Авеля. – Делайте, что можете, ради нашей общей цели, но не удивляйтесь, если перед вами будут закрываться двери.

Как только Авель вернулся в отель «Барон», тут же попросил соединить его с офисом сенатора Дугласа. Пол Дуглас был либеральным демократом и сенатором от Иллинойса, избранным при поддержке чикагского аппарата; в прошлом он всегда помогал Авелю, помня о том, что в его избирательном округе находится самое крупное польское землячество. С польскими избирателями обычно работал его помощник Адам Томашевич.

– Привет, Адам! Это Авель Росновский. У меня есть очень неприятная информация, которую я хотел бы обсудить с сенатором. Нельзя ли как можно быстрее устроить мне встречу с ним?

– Боюсь, его нет в городе, мистер Росновский. Уверен, что он будет рад переговорить с вами, как только вернётся в четверг. Я попрошу его позвонить вам. А могу я сообщить ему, в чём дело?

– Да. Вам как поляку будет интересно. У меня есть сведения из надёжных источников, что американские власти в Германии содействовали передаче перемещённых поляков на восток, на территории, оккупированные Советским Союзом, в результате чего многие польские граждане были отправлены в русские трудовые лагеря и сгинули там.

– Я проинформирую сенатора по его возвращении, мистер Росновский, – после минутного молчания сказал Адам Томашевич. – Благодарю вас за звонок.

Но сенатор не позвонил Авелю в четверг. Не попытался он найти его и в пятницу, и в выходные. Утром в понедельник Авель снова позвонил в его офис. И опять ответил Адам Томашевич.

– О да, мистер Росновский. Сенатор оставил для вас сообщение. Вы понимаете, он очень занят работой над срочными законопроектами, которые должны быть приняты до того, как Конгресс уйдёт на каникулы. Он попросил меня передать, что перезвонит вам, как только улучит свободную минуту.

– Вы проинформировали его о том, что я вам сообщил?

– Да, конечно. Он попросил меня заверить вас, что дошедшие до вас слухи являются всего лишь антиамериканской пропагандой. Его лично проинформировал один ответственный сотрудник Комитета начальников штабов, что у американских войск никогда не было приказа передавать Сталину кого-либо из перемещённых лиц.

Голос Томашевича звучал так, как будто он читал заранее заготовленное заявление, и у Авеля возникло чувство, что он наткнулся на первую закрытую дверь: сенатор Дуглас раньше никогда не избегал встреч с ним.

Авель положил трубку и набрал номер другого сенатора, который сам был знаменитым ньюсмейкером, приближался к вершине славы и не боялся давать самые нелицеприятные оценки кому угодно.

В офисе сенатора Маккарти ответили немедленно и осведомились, кто его спрашивает.

– Я попытаюсь найти сенатора, – произнёс молодой женский голос, когда Авель назвал своё имя и причину, по которой он хотел бы переговорить с Маккарти.

– Мистер Роузневский? – были первые слова сенатора.

Авель на секунду задумался: нарочно Маккарти коверкает его имя или в том виновата плохая связь?

– И о каких же проблемах чрезвычайной важности вы хотели говорить только со мной и ни с кем другим? – спросил сенатор.

Авель заколебался.

– Ваши секреты останутся при мне, – услышал он голос Маккарти, уловившего его сомнения.

– Хорошо, – Авель сделал секундную паузу, чтобы собраться с мыслями. – Вы, сенатор, зарекомендовали себя непосредственным представителем всех тех, кто хотел бы видеть Восточную Европу свободной от ига коммунизма.

– Да, это так. И мне приятно, что вы оценили это, мистер Роузневский.

На сей раз Авель был уверен, что Маккарти намеренно искажал его фамилию, но воздержался от комментариев.

– Что же касается Восточной Европы, – продолжал сенатор, – то вам нужно понять, что никаких реальных шагов по освобождению вашей порабощённой страны не будет до тех пор, пока мы не избавимся от предателей, засевших в нашем правительстве.

– Именно об этом я и хотел с вами поговорить, сенатор. Вы добились блестящих успехов в разоблачении изменников в нашем собственном правительстве. Но до сегодняшнего дня одно из величайших преступлений коммунистов остаётся скрытым от публики.

– О каком величайшем преступлении вы говорите, мистер Роузневский?! Я столько их раскрыл с тех пор, как оказался в Вашингтоне!

– Я имею в виду насильственную репатриацию американскими властями сотен тысяч перемещённых поляков по окончании войны. Их отправили в Польшу, а затем – в СССР, где они были лишены свободы, а многие – убиты.

Авель ждал ответа, но его не было. Ему показалось, что он услышал щелчок, и он подумал: а не подслушивает ли кто их разговор?

– А теперь послушайте меня, простодушный мистер Роузневский! Вы звоните мне, чтобы сказать, что американцы – доблестные солдаты Соединённых Штатов – отправили тысячи поляков в Россию и никто не слышал об этом ни слова? И вы хотите, чтобы я в это поверил? Даже поляку не надо быть таким глупым! Интересно, кто поверит такой бездоказательной лжи? Вы хотите также, чтобы я поверил в то, что американские солдаты нарушили присягу? Вы этого хотите? Скажите мне, Роузневский, скажите, что случилось с вашим народом? Неужели вы настолько глупы, что не можете распознать коммунистическую пропаганду даже тогда, когда она наотмашь бьёт вас по лицу? Вам нужно отнимать время у перегруженного делами сенатора Соединённых Штатов только потому, что до вас дошли слухи, состряпанные ублюдками из кремлёвской «Правды» специально для того, чтобы вызвать волнения в иммигрантских кругах Америки?

Авель не произнёс ни слова, оглушённый этим всплеском. Сенатор не дошёл ещё и до середины своей тирады, а Авель уже понял, что любые контраргументы будут бесполезны.

– Я уверен, что вы правы, сенатор, извините за отнятое у вас время, – сказал Авель по окончании напыщенной речи. – Об этом я не подумал…

– Что доказывает, какими хитрыми могут быть эти коммунистические сволочи, – произнёс Маккарти уже более спокойно. – Вы не должны спускать с них глаз. Я надеюсь, теперь вы будете начеку.

– Да, конечно, сенатор. Благодарю вас за то, что поговорили со мной лично. До свидания, сенатор.

– До свидания, Роузневский.

Авель услышал, как трубка легла на рычаг, и этот звук показался ему звуком закрываемой двери.

29

Кэтрин постоянно вышучивала седеющие и редеющие волосы Уильяма, и он понял, что стареет. Ричард стал приводить в дом симпатичных девушек. Уильям почти всегда одобрял выбор сыном молодых леди, как он сам их называл, – возможно, потому, что все они довольно сильно походили на Кэтрин, которая, как ему казалось, с годами стала ещё красивее. Дочери Виргиния и Люси, которые тоже превращались в молодых леди, доставляли ему огромное счастье, поскольку росли похожими на свою мать.

Виргиния стала художником, и все стены кухни и детских спален были увешаны «творениями гения», как их в шутку называл Ричард. Ричард стал брать уроки игры на виолончели. Люси обожала их обоих и без раздумий считала Виргинию новым Пикассо, а Ричарда – новым Касальсом. А всей семье стало ясно, какой красавицей вырастет Люси, которая уже сейчас – в одиннадцать лет – получала любовные письма от мальчиков, интересовавшихся раньше только бейсболом.

В 1951 году Ричард поступил в Гарвард, хотя и не выиграл математическую стипендию. Уильям втайне гордился успехами Ричарда, но ворчал, что знает немногих банкиров, которые одинаково хорошо играли бы в бейсбол и на виолончели.

Банковское дело активно развивалось, Уильяму приходилось много работать, и на какое-то время угроза Авеля Росновского и проблемы, с ним связанные, отошли на задний план.

Ежеквартальные отчёты Тэда Коэна показывали, что Росновский не собирается отклоняться от твёрдо выбранного курса. Окольными путями он уведомил каждого акционера – кроме Уильяма, – что имеет интерес к акциям «Лестера». Уильям задумался: не ведёт ли такой курс к прямой конфронтации между ним и этим поляком? Он чувствовал, что приближается время, когда ему придётся информировать совет директоров о действиях Росновского и, может быть, даже предложить совету свою отставку. Однако такой шаг означал бы полную победу Авеля Росновского, и это было одной из причин, почему Уильям всерьёз его не рассматривал. Он решил: если ему придётся сражаться не на жизнь, а на смерть, то так тому и быть, и если одному из них суждено проиграть, то он сделает всё, чтобы это не был Уильям Каин.

Но проблема того, как поступить с инвестиционной программой Авеля Росновского, в конце концов вышла из-под контроля Уильяма.

В начале 1952 года банк «Лестер, Каин и компания» пригласили представлять интересы одной из новых американских авиакомпаний – «Интерстэйт Эйруэйз». Федеральное бюро гражданской авиации выдало ей лицензию на полёты между Западным и Восточным побережьями, и авиакомпания обратилась в банк, когда ей понадобилось собрать тридцать миллионов долларов, чтобы обеспечить финансовые гарантии, требуемые правительственным распоряжением.

Уильям считал авиакомпанию и проект в целом вполне достойными поддержки и почти всё своё время тратил на проведение публичной кампании по сбору требуемых тридцати миллионов. Банк, выступавший в качестве спонсора проекта, все свои ресурсы направил на новое предприятие, – это был самый крупный проект Уильяма с тех пор, как он вернулся в «Лестер». Он понимал, что на кон поставлена его репутация. Уильям ловко справился с проектом, довёл его до успешного завершения и был весьма доволен собой. Но лишь до того момента, когда получил очередной отчёт Коэна, в котором сообщалось, что десять процентов акций авиакомпании принадлежат одной из подставных корпораций Авеля Росновского.

Уильям понял, что настало время поделиться своими худшими опасениями с Тэдом Личем и Тони Симмонсом. Он попросил Тони Симмонса приехать в Нью-Йорк, где пригласил обоих вице-председателей к себе и поведал им сагу об Авеле Росновском и Генри Осборне.

– Почему вы не сказали нам об этом раньше? – была первая реакция Тони Симмонса.

– Я имел дело с сотней таких компаний, как группа «Ричмонд», когда работал в «Каин и Кэббот», и не мог в то время знать, что он так серьёзно вознамерился отомстить. Я убедился в этом только недавно, – когда Росновский купил десять процентов «Интерстэйт Эйруэйз».

– Возможно, что вы относитесь к этому делу слишком серьёзно, – сказал Тэд Лич. – Но в одном я уверен: будет неразумно сообщать эту информацию остальным членам совета. Паника в наших рядах – это последнее, что нам нужно в первые дни работы новой компании.

– Это точно, – согласился Тони Симмонс. – А почему бы вам не встретиться с этим Росновским и не выяснить отношения?

– Полагаю, именно этого он от меня и ждёт, – ответил Уильям. – Такой шаг не оставит у него сомнений, что банк чувствует себя как осаждённая крепость.

– А вам не кажется, что его отношение может измениться, если вы расскажете ему, как настойчиво предлагали банку оказать помощь группе «Ричмонд», но вас не поддержали и…

– Не имею оснований считать, что он об этом ещё не знает, – сказал Уильям. – Похоже, он знает всё.

– По-вашему, что должен делать банк в отношении Росновского? – спросил Тэд Лич. – Мы ведь не можем помешать ему купить наши акции, если он найдёт продавца, готового их уступить. Если же мы сами начнём покупать собственные акции, то это не только не остановит его, а наоборот, сыграет ему на руку, поскольку цена его пакета вырастет, а мы будем поставлены в опасное финансовое положение. Уверяю вас, он получит огромное удовольствие, наблюдая за тем, как мы станем выкручиваться. А демократам только подавай банковский скандал накануне выборов.

– Как я понимаю, от меня тут мало что зависит, – произнёс Уильям. – Но я должен был проинформировать вас о том, что собирается делать Росновский, прежде чем он огорошит нас очередным сюрпризом.

– Я считаю, что есть ещё слабая надежда, – сказал Тони Симмонс, – что за всей этой интригой ничего не стоит, а просто он уважает ваши таланты инвестора.

– Как вы можете так говорить, Тони, когда в дело вмешался мой отчим? Вы думаете, Росновский нанял Генри Осборна, чтобы способствовать моему карьерному росту в банковской сфере? Вы просто не понимаете Росновского так глубоко, как я. Я уже двадцать лет слежу за его операциями. Он не привык проигрывать и продолжает кидать кости до тех пор, пока не выиграет. Я знаю его даже лучше, чем членов моей семьи. Он…

– Не становитесь параноиком, Уильям!

– Вы говорите: «Не становись параноиком», – Тони! Вспомните, какую власть дают положения нашего устава тому, кто заполучит восемь процентов акций банка. Статья седьмая была включена специально для того, чтобы защитить меня от смещения с должности. У этого человека уже есть шесть процентов, и если вам не кажется, что это основание для неблагоприятных перспектив в будущем, помните, что Росновский может моментально уничтожить «Интерстэйт Эйруэйз», выставив весь свой пакет на торги.

– Но он ничего от этого не получит, – возразил Тэд Лич. – Наоборот, он потеряет очень много денег.

– Вы и впрямь не понимаете, как работает голова у Авеля Росновского, – сказал Уильям. – Он храбр как лев, и такая потеря ничего не будет значить для него. Я всё больше убеждаюсь, что его единственный интерес состоит в том, чтобы поквитаться со мной. Да, он, несомненно, потеряет деньги, но у него в качестве опоры останутся его отели. Как вы знаете, их теперь двадцать один, и он понимает, что, если «Интерстэйт» рухнет, нас это тоже отбросит назад. Доверие к нам как к банкирам зависит от переменчивых пристрастий общественности, и Авель Росновский может его поколебать тем способом, каким сочтёт нужным, и тогда, когда захочет.

– Успокойтесь, Уильям, – сказал Тони Симмонс. – До этого пока не дошло. Теперь, когда мы знаем, чего хочет Росновский, мы будем внимательнее наблюдать за ним и противостоять ему, когда это будет нужно. В первую очередь нам надо сделать так, чтобы больше никто не смог продать свои акции банка «Лестер, Каин и компания», не предложив их сначала вам. Банк всегда поддержит любые шаги, которые вы предпримете. Лично я считаю, что вам следует поговорить с Росновским и выяснить всё до конца. По крайней мере, так мы узнаем, насколько серьёзны его намерения, и сможем принять соответствующие меры.

– Вы разделяете эту точку зрения, Тэд? – спросил Уильям.

– Да, я согласен с Тони. По-моему, вам следует войти с этим человеком в непосредственный контакт. В интересах банка знать, насколько невинны или насколько серьёзны его намерения.

Уильям несколько секунд сидел молча.

– Что ж, если вы оба так считаете, я попытаюсь, – сказал он наконец. – Должен добавить, что я не согласен с вами, но я слишком сильно вовлечён в это дело лично, чтобы быть объективным. Дайте мне несколько дней, чтобы я нашёл подходящий способ выйти на него, и я сообщу вам о результатах нашей встречи.

После того как два вице-председателя покинули его кабинет, Уильям начал размышлять о том, как осуществить задуманное, хотя и был уверен, что надежды на успех в деле нет никакой, если в него вмешался Генри Осборн.

Четыре дня спустя Уильям сидел в одиночестве в своём кабинете, предварительно дав указание не беспокоить его ни при каких обстоятельствах. Он знал, что Авель Росновский тоже находится в своём кабинете в нью-йоркском «Бароне», поскольку отправил в отель человека с заданием докладывать о передвижениях противника. Человек позвонил и сообщил, что Авель Росновский прибыл в то утро в восемь двадцать семь, прошёл прямо в свой кабинет на сорок втором этаже, и больше его не видели. Уильям поднял трубку и попросил оператора соединить его с отелем «Барон».

– Нью-йоркский «Барон» слушает.

– Мистера Росновского, пожалуйста, – нервно попросил Уильям.

Его соединили с секретаршей.

– Мистера Росновского, пожалуйста, – повторил он. На этот раз голос его звучал ровнее.

– Могу я узнать, кто его спрашивает?

– Меня зовут Уильям Каин.

– Не уверена, что он у себя. Постараюсь его найти.

Очередное долгое молчание.

– Мистер Каин?

– Мистер Росновский?

– Чем могу вам помочь, мистер Каин? – произнёс спокойный голос с лёгким акцентом.

Уильям заранее заготовил первые слова, но всё равно понимал, что в его голосе звучит тревога.

– Я несколько обеспокоен наличием у вас пакета акций банка «Лестер, Каин и компания», мистер Росновский, – сказал он, – а также сильных позиций в одной из компаний, которую мы представляем. Вот я и подумал, что настало время нам встретиться и выяснить ваши намерения. Есть также и личный момент, который я хотел бы обсудить с вами.

Опять долгое молчание. Не отключился ли он?

– Ни при каких условиях мы не будем встречаться с вами, Каин. Я уже знаю о вас достаточно и не желаю слушать оправдания по поводу ваших старых грехов. У вас есть глаза, – вот и смотрите, каковы мои намерения. Однажды вам захочется выпрыгнуть из окна на двенадцатом этаже одного из моих отелей, потому что у вас будут большие проблемы с вашими вложениями в капитал банка «Лестер, Каин и компания». Мне нужны ещё только два процента, чтобы ввести в действие положения статьи седьмой вашего устава, а мы оба знаем, что это значит. Может быть, тогда вы впервые поймёте, что чувствовал Дэвис Лерой, месяцами размышляя о том, что сделает банк с его жизнью. Теперь вы можете сидеть и размышлять о том, что я сделаю с вашей, когда заполучу эти восемь процентов.

От слов Авеля Росновского Уильям похолодел, но собрался с силами, чтобы продолжать разговор спокойно, хотя от злости барабанил кулаком по столу.

– Я понимаю ваши чувства, мистер Росновский, но по-прежнему считаю, что нам надо встретиться и обо всём переговорить. Есть пара аспектов дела, о которых, мне кажется, вы не знаете.

– Например, как вы надули Генри Осборна на пятьсот тысяч долларов, а, мистер Каин?

Уильям на секунду лишился дара речи и хотел было взорваться, но вновь взял себя в руки.

– Нет, мистер Росновский, то, о чём я хотел бы с вами поговорить, не имеет никакого отношения к мистеру Осборну. Это – личный момент, и он касается только вас. Однако я самым решительным образом заверяю вас, что не надувал Генри Осборна ни на цент.

– У Генри Осборна другая версия. Он говорит, что вы в ответе за смерть своей матери и вы не вернули ему долг. После того как вы таким образом обошлись с Дэвисом Лероем, мне в это легко верится.

Уильяму никогда ещё не приходилось прилагать столько усилий, чтобы контролировать свои эмоции. Прошло несколько секунд, прежде чем он ответил.

– Могу я объяснить вам всё это раз и навсегда во время встречи на нейтральной территории, где нас никто не узнает?

– В мире осталось только одно место, где никто вас не узнает, мистер Каин.

– Где же?

– На небесах, – ответил Авель и положил трубку.

– Немедленно найдите мне Генри Осборна, – велел он секретарше и забарабанил пальцами по столу.

Ей понадобилось пятнадцать минут, чтобы найти конгрессмена Осборна, который водил своих избирателей по зданию Капитолия.

– Авель, это вы?

– Да, Генри. Я подумал, что вам это будет интересно: Каин знает всё, поэтому война теперь пойдёт в открытую.

– Что вы имеете в виду под словами «знает всё»? Вы думаете, он знает, что я замешан в этом деле? – встревоженно спросил Генри.

– Конечно, знает. Похоже, он также знает о специальных счетах, о моих акциях «Лестера» и «Интерстэйт Эйруэйз».

– Но как же он мог раскопать такие подробности? Только вы и я знаем о специальных счетах.

– И Кертис Фентон, – перебил его Авель.

– Верно. Но он никогда не стал бы сообщать Каину.

– Значит, сообщил. Больше некому. Не забывайте, что Каин работал с Фентоном напрямую, когда я выкупал у его банка группу «Ричмонд». Наверно, они с той поры и поддерживают контакты друг с другом.

– О боже!

– Вы чем-то встревожены, Генри?

– Если Уильям Каин всё знает, то игра пойдёт совсем по-другому. Предупреждаю вас, Авель: у него нет привычки проигрывать.

– У меня тоже, – возразил Авель. – А Уильям Каин не пугает меня, во всяком случае, пока все тузы у меня на руках. Продолжайте переговоры с Парфитом, но помните, что я никуда не спешу. Какое-то время позволим Каину гадать, что мы затеяли. И смотрите – ничего не предпринимайте до моего возвращения из Европы. Могу заверить вас, что после моего разговора с Каином этим утром ему стало жарко, а надо мной не каплет и голову мне не печёт. Он может делать что угодно, пока я не буду полностью готов нанести свой удар.

– Отлично, – сказал Генри. – Я буду держать вас в курсе, если случится что-то, требующее нашего внимания.

– Выбросьте это из головы, Генри, нам тут не о чем беспокоиться! Мы держим вашего друга мистера Каина за яйца, и теперь я собираюсь немного нажать на них.

– С какой радостью я буду наблюдать за этим! – произнёс Генри самым весёлым тоном.

– Иногда я думаю, что вы ненавидите Каина сильнее меня.

– Желаю вам приятной поездки в Европу! – сказал Генри, нервно хохотнув.

Авель положил трубку на рычаг и уставился в пространство, размышляя над своим следующим шагом и продолжая барабанить пальцами по столу.

Вошла секретарша.

– Соедините меня с Кертисом Фентоном из банка «Континентал Траст», – произнёс он, не глядя на неё. Его пальцы продолжали стучать по столу, а глаза – смотреть в пространство.

Зазвонил телефон.

– Фентон?

– Доброе утро, мистер Росновский, как ваши дела?

– Я хочу закрыть все мои счета в вашем банке.

Воцарилось долгое молчание.

– Вы слышите меня, Фентон?

– Да, – сказал ошеломлённый банкир. – А могу я спросить – почему, мистер Росновский?

– Потому что Иуда никогда не был моим любимым апостолом, вот почему. С данного момента вы больше не являетесь членом совета директоров группы «Барон». В ближайшее время вы получите письменные распоряжения, подтверждающие эти слова, и информацию о том, куда надо будет перевести счета.

– Но я не понимаю, что случилось, мистер Росновский. Что я сделал…?

Авель повесил трубку.

– Не очень-то ты вежливо разговаривал, папа, – заметила вошедшая в кабинет Флорентина.

– А я и не хотел быть вежливым, но тебе незачем об этом думать, дорогая, – сказал Авель совершенно другим тоном. – Ну, все платья собрала для поездки в Европу?

– Да, спасибо, папа, но я не знаю, что носят в Лондоне и Париже. Могу только надеяться, что не ошиблась в выборе. Не хочу выделяться на общем фоне.

– Ты обязательно будешь выделяться, моя дорогая, как самая красивая девушка, которую британцы видели за многие годы. Они поймут, что твои платья не из магазина готовой одежды и что у тебя есть врождённое чувство стиля и цвета. Молодые европейцы станут из кожи вон лезть, чтобы постоять с тобой рядом, но рядом буду я и не позволю им даже прикоснуться к тебе. А теперь пойдём пообедаем и обсудим, чем займёмся в Лондоне.

Через десять дней они вылетели из нью-йоркского аэропорта Айдлуайлд в лондонский Хитроу. Полёт на «Боинге-377» продолжался долгие четырнадцать часов, и, хотя у них были билеты первого класса, по прибытии в Лондон в отель «Клэридж» на Брук-стрит им хотелось только одного – как следует выспаться.

Авель совершал поездку в Европу по трём причинам: во-первых, чтобы подтвердить контракты на строительство новых отелей «Барон» в Лондоне, Париже и, возможно, в Риме. Во-вторых, он хотел показать Флорентине Европу, перед тем как она отправится в Редклиф-колледж изучать иностранные языки. А в-третьих, – и это было самое важное, – он хотел ещё раз увидеть родовой замок и узнать, есть ли хоть какой-нибудь шанс восстановить свои права на него.

Пребывание в Лондоне оказалось успешным для них обоих. Консультанты Авеля нашли место напротив Гайд-парка, проинструктированные им стряпчие немедленно приступили к переговорам о выделении участка и получении разрешений на строительство в английской столице отеля «Барон». Аскетизм и простота послевоенного Лондона показались Флорентине грустными после роскоши её дома, но лондонцев, похоже, не пугал ущерб, причинённый войной их городу, и они верили, что он вновь станет мировой столицей. Флорентину приглашали на обеды, ужины и балы, и её отец оказался прав, когда говорил о вкусе дочери в выборе платьев и о том, как отреагируют на неё молодые европейцы. Каждый вечер Флорентина возвращалась с горящими глазами и рассказами о своих новых победах, о которых забывала к утру. Она никак не могла решить, за кого ей следует выйти замуж: за выпускника Итона, гвардейского гренадёра или за члена Палаты лордов, который состоял при короле. Она не совсем представляла себе, что такое «состоять при короле», но он-то уж точно знал, как обходиться с дамой.

В Париже темп их жизни не снизился, и поскольку они оба говорили на хорошем французском, то обворожили парижан так же, как прежде – англичан. Обычно уже в конце второй недели отдыха Авель начинал считать дни до возвращения домой, к работе. Но только не тогда, когда он находился в компании Флорентины. После развода с Софьей она стала центром его жизни и единственной наследницей его состояния. Авель всё ещё вёл переговоры о покупке когда-то знаменитого, но теперь разорившегося отеля на бульваре Распай. Он не стал говорить владельцу отеля месье Нефу, который казался ещё более разорённым, чем его гостиница, что он планирует снести здание, чтобы построить новое. Спустя несколько дней после того, как Неф подписал документы, Авель приказал сровнять здание с землёй. Теперь у Авеля и Флорентины не оставалось больше причин задерживаться в Париже, и они с неохотой отправились в Рим.

После дружелюбных британцев и весёлых жителей столицы Франции угрюмый и разрушающийся Вечный город немедленно охладил их сердца. В Риме Авель испытал ощущение острой финансовой нестабильности страны и решил положить на полку свой план строительства гостиницы в столице Италии. Флорентина чувствовала страстное желание отца ещё раз увидеть свой замок в Польше [16] и предложила уехать из Италии на день раньше запланированного.

В попытке получить для себя и Флорентины визу в страну за «железным занавесом» Авель столкнулся с бюрократическим сопротивлением, которое было несравнимо более жёстким, чем при получении разрешения на строительство отеля в Лондоне. Менее настойчивый человек, возможно, отказался бы от своего намерения, но Авель добился результата и отправился с Флорентиной в Слоним во взятом напрокат автомобиле и со свежими визами в паспортах. На польской границе они были вынуждены провести в ожидании несколько часов, и им очень помогло то, что Авель бегло говорил по-польски. Авель разменял пятьсот долларов на злотые, и они поехали дальше. Чем ближе они подъезжали к Слониму, тем глубже Флорентина понимала, как много значит это путешествие для её отца.

– Папа, я никогда не видела, чтобы ты так волновался.

– Так ведь я родился здесь, – объяснил Авель. – Я провёл столько лет в Америке, где всё меняется каждый день, и не могу поверить, что опять оказался в этих краях, где ничего, похоже, не изменилось с тех пор, как я отсюда уехал.

Они приближались к Слониму, и Авель в ужасе и гневе смотрел на хаос и разруху когда-то цветущих земель и домов. Через пропасть в почти сорок лет он вдруг услышал свой собственный детский голос, который спрашивал барона, не пробил ли час угнетённых народов Европы. На его глаза навернулись слёзы, когда он вспомнил, как короток был этот час и как мал его вклад в общее дело.

И вот перед ними появились огромные железные ворота имения барона Росновского. Авель рассмеялся от волнения и остановил машину.

– Всё именно так, как я запомнил. Ничего не изменилось. Давай сначала сходим в дом, где я провёл первые пять лет своей жизни, – не думаю, что кто-то живёт в нём сейчас, – а потом осмотрим мой замок.

Флорентина пошла за отцом, уверенно шагавшим по небольшой тропинке в лесу среди покрытых мхом берёз и дубов. Спустя двадцать минут они вышли на небольшую полянку, и перед ними появился домишко охотника. Авель стоял и пристально смотрел на него. Он и забыл, как невелик был его первый дом: как же в нём могли поместиться девять человек? Черепичная крыша явно нуждалась в ремонте, камни стен были выщерблены, стёкла в окнах – разбиты, а сам дом казался необитаемым. Когда-то ухоженный фруктовый сад и огород поросли сорняками.

Да живёт ли тут кто-нибудь? Флорентина взяла отца за руку, медленно повела его ко входной двери и тихонько постучала. Ответа не было. Флорентина постучала ещё раз, теперь чуть погромче, и за дверью послышалось какое-то движение.

– Иду-иду, – произнёс по-польски скрипучий голос, и дверь приотворилась. На них смотрела старая женщина, сгорбленная и худая, одетая во всё чёрное. Вихры неприбранных волос торчали из-под её платка, а серые глаза непонимающе смотрели на визитёров.

– Этого не может быть! – воскликнул Авель по-английски.

– Что вам нужно? – спросила старуха с оттенком подозрения в голосе.

– Можно зайти и поговорить? – спросил Авель по-польски.

Её глаза испуганно смотрели то на Авеля, то на Флорентину.

– Старая Елена не сделала ничего плохого, – умоляющим тоном произнесла она.

– Я знаю, – сказал Авель нежно. – У меня для вас хорошие новости.

Старуха с неохотой позволила им войти.

– Не могу разжечь огня, – проскрипела она, шевеля решётку своей палкой. Слабо тлеющее полено не хотело разгораться, а женщина напрасно рылась в карманах. – У меня нет бумаги. – Она взглянула на Авеля, и в её глазах впервые загорелась искра интереса. – А у вас нет бумаги?

Авель пристально посмотрел на неё.

– Вы не помните меня? – спросил он.

– Нет, я вас не знаю.

– Да знаете, Елена. Меня зовут… Владек.

– Вы знали моего маленького Владека?

– Владек – это я.

– О нет, – произнесла она с печальной отрешённостью. – Он был слишком хорош для меня, на нём была Божья отметина. Барон отнял его, чтобы сделать ангелом, да, забрал у матери малыша…

Её старческий голос был скрипуч и тих. Она села, её морщинистые руки теребили подол.

– Я вернулся, – сказал Авель уже настойчивее, но старуха не обращала на него внимания, и только её дрожащий голос продолжал звучать, как будто в комнате никого больше не было.

– Они убили моего мужа, моего Яцека, а всех моих любимых детей забрали в лагерь, кроме маленькой Софии. Я спрятала её, и они ушли ни с чем. – Её голос был ровным и равнодушным.

– А что случилось с маленькой Софией? – спросил Авель.

– Русские отняли её у меня в следующую войну, – сказала она безразличным голосом.

Авель содрогнулся.

Старуха очнулась от воспоминаний.

– Что вам нужно? Почему вы задаёте мне эти вопросы? – требовательно спросила она.

– Я хотел познакомить вас с моей дочерью Флорентиной.

– Когда-то у меня была дочь по имени Флорентина, а теперь осталась только я одна.

– Но я… – Авель начал расстёгивать рубашку.

Флорентина остановила его.

– Мы знаем, – улыбнулась она старухе.

– Да как ты можешь знать? Это случилось задолго до твоего рождения.

– А нам рассказали в деревне, – не задумываясь, ответила Флорентина.

– У вас нет бумаги? – спросила Елена. – Мне нужна бумага, чтобы развести огонь.

Авель беспомощно посмотрел на Флорентину.

– Нет, – ответил он. – Извините, мы не захватили.

– Чего вам надо? – вновь повторила старуха злым голосом.

– Ничего, – ответил Авель, смирившийся с тем, что она не вспомнит его. – Мы просто зашли сказать «привет».

Он вытащил из кармана бумажник, вынул из него злотые, которые обменял на границе, и протянул старой Елене.

– Спасибо, спасибо, – довольно сказала она.

Авель наклонился, чтобы поцеловать свою приёмную мать, но та уклонилась.

Флорентина взяла отца за руку, вывела из дома и повела его по лесной тропинке к автомобилю.

Старуха следила за ними из окна, пока не убедилась, что они скрылись из виду. Затем смяла каждую банкноту в комок и аккуратно подложила их в печь. Они сразу же загорелись. Старуха положила поверх горящих злотых поленья и села у огня – самого яркого за многие недели – потирая руки от удовольствия и тепла.

Всю дорогу к машине Авель молчал, пока перед ними не показались ворота имения. Он изо всех сил пытался забыть о том, что видел в домишке, и сказал Флорентине, что сейчас она увидит самый красивый замок в мире.

– Когда ты прекратишь всё преувеличивать, папа?

– В мире, – тихо повторил Авель.

– Я скажу тебе, превосходит ли он Версаль, – засмеялась Флорентина.

Они сели в машину, и Авель въехал в ворота, вспоминая грузовик, на котором он проехал через них же в последний раз, и направился к замку в полутора километрах отсюда. На него нахлынули воспоминания о счастливых днях, когда он жил здесь ребёнком с бароном и Леоном, и о несчастных днях, когда русские увезли его из любимого замка и он думал, что никогда больше его не увидит. Но теперь Владек Коскевич возвращался, и возвращался, чтобы потребовать назад то, что принадлежало ему по праву!

Автомобиль подбрасывало на ухабистой дороге, оба молчали в ожидании; и вот они повернули в последний раз и наконец увидели дом барона Росновского. Авель остановил машину и уставился на свой замок. Никто не произнёс ни слова, они просто с недоумением смотрели на руины его мечты.

Они медленно вышли из машины. Флорентина изо всех сил сжала руку отца, а по его щекам текли слёзы. Они всё ещё молчали. От замка осталась только одна стена, которая напоминала о былом величии, а всё остальное представляло собой заброшенную груду мусора и кирпича.

У Авеля не хватило сил рассказать ей об огромных залах замка, о его кухнях и спальнях. Он подошёл к трём холмикам, которые теперь сровнялись с землёй и поросли густой травой. Это были могилы барона, Леона и Флорентины. Авель опустился на колени, и ужасные видения последних секунд их жизни предстали перед его глазами. Дочь стояла рядом, положив руку ему на плечо. Прошло много времени, затем Авель медленно поднялся, и они молча побрели среди руин. Держа друг друга за руки, они спустились в полуразрушенный подвал.

– Вот здесь твой отец провёл четыре года своей жизни.

– Но как это возможно? – недоумённо спросила Флорентина.

– Теперь-то здесь лучше, чем было тогда, – продолжал Авель. – По крайней мере много свежего воздуха, солнце и чувство свободы. А тогда ничего этого не было, только темнота, смерть, запах смерти и – что хуже всего – желание смерти.

– Уйдём отсюда, папа! Боюсь, что, если ты останешься здесь дольше, тебе станет плохо.

Флорентина за руку отвела упирающегося отца к машине и сама села за руль.

Пока они ехали по аллее, Авель ни разу не оглянулся на разрушенный замок.

По пути обратно в Варшаву он был очень немногословен, а Флорентина не пыталась расшевелить его.

– Теперь мне осталось достичь лишь одной цели в жизни, – заявил её отец, а Флорентина задумалась: о чём это он говорит? – но не стала выяснять. Впрочем, ей удалось уговорить отца провести выходные в Лондоне, что, как ей казалось, развлечёт его и поможет ему забыть старуху и развалины его замка.

На следующий день они вылетели в Лондон, сняли номера в том же «Клэридже», и Флорентина отправилась возобновлять знакомства с прежними друзьями и заводить новых. Авель провёл много времени за чтением всех газет, которые только смог достать. Он хотел войти в курс последних событий в Америке, произошедших, пока он был в отъезде.

Небольшая заметка в субботнем выпуске «Таймс» привлекла его внимание. Самолёт «Виккерс-Вискаунт» компании «Интерстэйт» разбился сразу же после взлёта в аэропорту Мехико в пятницу утром. Погибли семнадцать пассажиров и экипаж. Мексиканские власти тут же обвинили «Интерстэйт» в плохом обслуживании своих самолётов. Авель снял трубку и попросил телефонистку соединить его с отделом трансатлантической связи.

– Связь будет минут через тридцать, – ответил отчётливый и приятный женский голос, приняв заказ.

– Спасибо, – Авель лёг на кровать, около которой стоял телефон, и задумался. Аппарат зазвонил через двадцать минут.

– Ваш заокеанский собеседник на проводе, – сказал всё тот же голос.

– Авель, это вы? Где вы?

– Конечно я, Генри. Я в Лондоне. А теперь слушайте внимательно. Вы читали в газетах о катастрофе «Виккерса» компании «Интерстэйт» в аэропорту Мехико?

– Да, читал. Но вам не о чем беспокоиться. Самолёт был должным образом застрахован, компания возместила ущерб, так что никаких убытков не было и акции не упали.

– Страховка – это последнее, что меня интересует, – сказал Авель. – Но этот случай может дать нам возможность проверить, насколько крепок мистер Каин.

– Не думаю, что понимаю вас, Авель. Что вы имеете в виду?

– Слушайте меня внимательно, и я объясню вам, чего именно я от вас хочу, когда биржа откроется послезавтра, в понедельник. Я вернусь в Нью-Йорк во вторник и финалом этого концерта буду дирижировать сам.

30

Уильям понял, что нужно ждать очередных неприятностей от Авеля Росновского, в то утро, когда ему позвонил Кертис Фентон и сообщил, что Чикагский Барон закрывает все счета своей группы в «Континентал Траст», обвиняя самого Фентона в обмане и неэтичном поведении.

– Я думал, что поступаю правильно, направляя вам письмо о приобретении Росновским доли в капитале «Лестера», – грустно произнёс банкир, – а теперь всё закончилось тем, что я потерял одного из самых крупных своих клиентов. Не знаю, что скажет совет директоров…

Уильям, как мог, извинился перед Фентоном, хотя это было бесполезно, и обещал переговорить с его начальством. Однако больше всего он размышлял над тем, каким будет следующий ход Росновского.

Не прошло и месяца, как он узнал об этом. В понедельник утром Уильям читал почту, когда позвонил один из его брокеров и сообщил, что кто-то разместил на бирже акции авиакомпании «Интерстэйт» на сумму в миллион долларов. Уильям принял моментальное решение, что его личный фонд должен приобрести их, и дал указания покупать. В два часа того же дня на рынке объявилась ещё часть акций, и опять на сумму в миллион долларов. Уильям не успел дать приказ покупать и эти, как цены на них поползли вниз. К закрытию Нью-Йоркской фондовой биржи акции «Интерстэйт» упали на треть.

На следующее утро Уильяму опять позвонил взволнованный брокер и сообщил, что с открытием на бирже появился ещё один пакет тех же акций, и опять на сумму в миллион долларов. Брокер добавил, что последний вброс имел лавинный эффект: отовсюду стали поступать предложения о продажах акций «Интерстэйт», и они резко упали в цене.

Уильям попросил Альфреда Роджерса созвать совет директоров банка в следующий понедельник. Ему нужно было время, чтобы найти подтверждённые данные о том, кто стоит за вбросом акций. К среде он оставил попытки удержать цену на акции «Интерстэйт», скупая их, как только они появлялись на рынке. К моменту закрытия торгов Комиссия по ценным бумагам заявила, что проведёт расследование относительно сделок с акциями «Интерстэйт». Уильям понимал, что совету директоров банка придётся решать, стоит ли поддерживать авиакомпанию в течение трёх или шести месяцев, которые понадобятся Комиссии, чтобы завершить расследование, или нужно позволить ей обанкротиться. Обе альтернативы угрожали и карману Уильяма, и репутации банка.

Уильям совершенно не удивился, когда в очередном отчёте Тэда Коэна прочитал, что первое миллионное размещение акций «Интерстэйт» было сделано компанией, за которой стоит Авель Росновский, – инвестиционной корпорацией «Гарантия». Представитель «Гарантии» позже сделал заявление для прессы, объясняя причину продажи: они были озабочены будущим авиакомпании после заявления мексиканского правительства о том, что «Интерстэйт» не обладает достаточными возможностями для обслуживания своих самолётов.

Газеты раздули заявление «Гарантии», и в пятницу Федеральная комиссия по гражданской авиации запретила полёты самолётов авиакомпании до окончания тщательной проверки её наземного оборудования.

Уильям был уверен, что «Интерстэйт» нечего бояться подобных проверок, но запрещение на полёты оказалось катастрофой для пассажиров, купивших билеты на ближайшие рейсы. Никакая авиакомпания не может позволить своим самолётам оставаться на земле: они приносят деньги, только когда летают.

Положение Уильяма усугубилось тем, что другие крупные компании, интересы которых представлял «Лестер», захотели пересмотреть условия сотрудничества в будущем. В прессе сразу же отметили, что гарантии «Интерстэйт» предоставлял банк «Лестер, Каин и компания».

К удивлению многих, акции «Интерстэйт» к вечеру пятницы вновь начали расти, и Уильяму не понадобилось много времени, чтобы догадаться, почему. Догадку подтвердил Коэн: покупателем был Авель Росновский. Он продал акции «Интерстэйт», принадлежащие ему, когда они были дороги, а теперь понемногу скупал их по дешёвке. Уильям даже головой затряс в завистливом восхищении. Росновский пытался немного заработать для себя, обанкротив Каина и очернив его репутацию.

Уильям узнал, что группа «Барон» рисковала тремя миллионами, но теперь могла получить огромную прибыль. Более того, было совершенно очевидно, что Росновского не останавливала угроза потери этих денег, которые он мог списать с налогооблагаемой базы. Его единственным интересом был подрыв репутации «Лестера».

Когда в понедельник собрался совет директоров, Уильям рассказал всю историю своего столкновения с Росновским и предложил написать заявление об отставке. Предложение это было отклонено, не было даже голосования, но Уильям понимал, что, если Росновский атакует снова, его коллеги могут занять более жёсткую позицию.

Совет перешёл к рассмотрению вопроса о том, стоит ли и дальше поддерживать «Интерстэйт». Тони Симмонс убедил их, что расследование Федеральной комиссии сыграет на руку банку и что со временем «Интерстэйт» покроет все его убытки. После заседания Тони признался Уильяму, что их решение в конечном итоге пойдёт на пользу Росновскому, но у «Лестера» не было выбора, если он хотел защитить свою репутацию.

Тони Симмонс оказался прав со всех сторон. Когда КЦБ опубликовала результаты своего расследования, то объявила, что «Лестер» действовал «безупречно», а в адрес инвестиционной компании «Гарантия» у комиссии нашлось несколько жёстких слов. Акции «Интерстэйт» постоянно росли в цене и скоро достигли своего докризисного уровня.

Тэд Коэн проинформировал Уильяма, что главным покупателем был Авель Росновский.

– Чёрт возьми! – воскликнул Уильям. – Он не только получает огромную прибыль на этих сделках, но и может повторить манёвр в любое удобное для него время.

– Вообще-то, – возразил Коэн, – это именно то, что нам нужно.

– Что вы имеете в виду, Тэд? – спросил Уильям. – Раньше вы никогда не говорили загадками.

– Мистер Росновский допустил ошибку в своих оценках и нарушил закон, так что теперь ваша очередь пуститься за ним в погоню. Похоже, он даже не догадывается, куда влез.

– О чём вы говорите?

– Очень просто, – пояснил Коэн. – Вы с Росновским так сильно были заняты военными действиями, что оба упустили один важный момент: если акции продаются с единственной целью обрушить рынок, с тем чтобы позднее скупить эти же акции по дешёвке и заработать на разнице, то такая операция запрещена правилом 10-5 Комиссии по ценным бумагам и считается преступлением в виде мошенничества. Конечно, нет никаких сомнений в том, что целью мистера Росновского была не прибыль, – он всего лишь хотел поставить лично вас в тяжёлое положение. Но кто поверит Росновскому, что он сбрасывал акции в связи с ненадёжным положением компании, если он купил те же самые акции, когда они упали? Ответ: никто, и уж точно не КЦБ. К завтрашнему дню, Уильям, я пришлю вам письменные разъяснения и анализ того, какие последствия по закону всё это может иметь.

– Спасибо, – поблагодарил воспрянувший духом Уильям.

Справка Тэда Коэна лежала на столе Уильяма на следующий день в девять часов утра, и, внимательно ознакомившись с ней, Уильям созвал ещё одно заседание совета. Директора согласились на шаги, которые Уильям хотел предпринять, и Коэну было поручено в тот же вечер написать продуманный пресс-релиз. «Уолл-стрит Джорнел» опубликовала его на первой полосе на следующее утро:

«Председатель совета директоров банка «Лестер, Каин и компания» мистер Уильям Каин имеет основания считать, что решение инвестиционной корпорации «Гарантия» продавать акции авиакомпании «Интерстэйт», которую поддерживает банк, было принято исключительно с целью получения незаконной прибыли…

Банк «Лестер, Каин и компания» направил копии соответствующих документов в отдел по борьбе с мошенничеством Комиссии по ценным бумагам».

Под заявлением были помещены текст правила 10-5 и пространный и подробный комментарий к нему. Внизу полосы разместилась карикатура, изображающая президента Гарри Трумэна, который поймал бизнесмена, запустившего руку в банку с печеньем.

Уильям улыбался, читая сообщение, уверенный, что больше никогда не услышит об Авеле Росновском.

Авель поднял глаза на Генри Осборна, а его пальцы в раздражении забарабанили по столу.

– Молодчики в Вашингтоне, – продолжил Осборн, – готовы разобраться с этим делом до конца.

– Но Генри, вы же знаете: я продавал акции «Интерстэйт» не для того, чтобы обрушить их рынок, – сказал Авель. – Прибыль меня совершенно не интересовала.

– Я знаю это, но попытайтесь убедить финансовый комитет Сената в том, что Чикагского Барона не интересовала прибыль и что на самом деле он хотел свести старые счёты с неким Уильямом Каином. В Сенате вас поднимут на смех.

– Чёрт побери! – воскликнул Авель. – И что же мне делать?

– Во-первых, стать тише воды ниже травы, пока время не охладит страсти. Молитесь о том, чтобы случился какой-нибудь ещё более крупный скандал, который отвлёк бы внимание Трумэна, и чтобы политики занялись своей избирательной кампанией и не давили бы на следователей. Если повезёт, новая администрация может даже забыть обо всём. Но, что бы вы ни делали, Авель, не покупайте больше акции, связанные с «Лестером», или вы как минимум нарвётесь на очень крупный штраф. А я попытаюсь узнать, чем нам могут оказаться полезны вашингтонские демократы.

– Напомните в конторе Гарри Трумэна, что я пожертвовал пятьдесят тысяч долларов в его избирательный фонд во время прошлых выборов и сделаю то же для Эдлая Стивенсона.

– Разумно. Я бы также посоветовал вам вложить пятьдесят тысяч долларов и в республиканцев.

– Они делают из мухи слона, – сказал Авель. – Правда, это такая муха, из которой Каин легко сделает слона, если мы дадим ему шанс.

Его пальцы продолжали барабанить по столу.

31

В очередном ежеквартальном отчёте Коэна отмечалось, что Авель Росновский прекратил покупки или продажи акций компаний, связанных с «Лестером». Казалось, он теперь сосредоточил всю свою энергию на строительстве новых отелей в Европе. Коэн высказывал мнение, что Росновский старается не высовываться, пока КЦБ не примет решения по делу компании «Интерстэйт».

Представители КЦБ несколько раз приезжали в банк к Уильяму. Он разговаривал с ними предельно откровенно, но они в ответ никогда не сообщали о том, как идёт дело. Наконец КЦБ закончила своё расследование и поблагодарила Уильяма за содействие. Больше он о них ничего не слышал.

По мере приближения президентских выборов Трумэн, казалось, сосредоточил усилия на расчленении промышленного концерна «Дюпон», а Уильям стал думать, что Авель Росновский соскочит с крючка. Генри Осборн, видимо, потянул какие-то ниточки в Конгрессе. Уильям вспомнил слова Коэна, что группа «Барон» внесла вклад в размере пятидесяти тысяч долларов в избирательный фонд Трумэна, и с удивлением прочитал в последнем отчёте Коэна о том, что Росновский сделал такое же пожертвование и в фонд Стивенсона, которого прочили в президенты от Демократической партии, и в фонд Эйзенхауэра.

Уильям, который в политических кампаниях всегда поддерживал республиканцев, хотел победы генерала Эйзенхауэра, хотя и понимал, что республиканцы меньше, чем демократы, склонны расследовать манипуляции с акциями.

Когда 4 ноября 1952 года генерал Дуайт Эйзенхауэр был избран тридцать четвёртым президентом Соединённых Штатов, Уильям понял, что Авель Росновский избежит обвинений, и мог лишь надеяться на то, что этот горький опыт научит Росновского держаться в будущем подальше от дел «Лестера». Некоторой компенсацией за результаты выборов стал для Уильяма проигрыш Генри Осборна, который уступил место республиканскому кандидату. Коэн склонялся к мысли, что Генри Осборн потерял былое влияние на Авеля Росновского. По слухам, циркулировавшим в Чикаго, после развода со своей богатой женой Осборн задолжал Росновскому огромные суммы, но продолжал играть по-крупному.

В первые годы правления новой президентской администрации Уильям с облегчением сказал Коэну, что, по его мнению, они больше не услышат о Росновском. Юрист не стал комментировать эти слова, – его ведь никто не просил.

Все свои усилия Уильям направил теперь на «Лестер», укрупняя банк и укрепляя его репутацию, и понимал, что он делает это отныне не только ради себя, но и ради своего сына. Некоторые из служащих банка стали называть его «стариком».

– Но ведь так и должно было случиться, – сказала Кэтрин.

– Но тогда почему этого не случилось с тобой? – возразил Уильям.

Кэтрин посмотрела на Уильяма и улыбнулась.

Когда до двадцать первого дня рождения Ричарда оставался один год, Уильям пересмотрел условия своего завещания. Он оставлял пять миллионов долларов Кэтрин и по два миллиона каждой из дочерей, а остальное семейное состояние доставалось Ричарду. Миллион долларов он завещал Гарварду.

Ричард правильно использовал четыре года, проведённые в Гарварде. Он был самым вероятным кандидатом на «Summa Cum Laude» [17], играл на виолончели в университетском оркестре и был лучшим питчером в бейсбольной команде Гарварда. Родители гордились успехами сына, а Кэтрин любила задавать всем подряд риторический вопрос: много ли студентов по субботам играют в бейсбол за Гарвард против Йельского университета, а по воскресным вечерам играют на виолончели в Лоуэлловском зале в составе университетского оркестра?

Последний год пролетел быстро, и когда Ричард покинул Гарвард с дипломом бакалавра по математике, то ему – перед поступлением в высшую бизнес-школу – не хватало только одного – пары месяцев хорошего отдыха. Он улетел на Барбадос с некой мисс Бигелоу, о существовании которой его родители даже не догадывались. Мисс Бигелоу изучала в колледже Вассар музыку. Когда они вернулись домой через пару месяцев, цвет их кожи не отличался от цвета кожи аборигенов Барбадоса. Ричард пригласил её к себе, чтобы познакомить с родителями, и Уильям одобрил мисс Бигелоу – в конце концов, она была внучатой племянницей Алана Ллойда.

Ричард вернулся в Гарвад и 1 октября начал учёбу в школе бизнеса. Он поселился в Красном доме, выбросил половину мебели, сменил обои, закрыл пол в спальне ковром от стены до стены, поставил посудомоечную машину в кухне, а в спальне всё чаще оказывалась мисс Бигелоу.

32

Авель возвратился из поездки в Стамбул в октябре 1952 года, сразу же после того как узнал о роковом сердечном приступе у Дэвида Макстона. Он вместе с Джорджем и Флорентиной присутствовал на похоронах и по их окончании сказал миссис Макстон, что она может быть гостем в любом из отелей «Барон» по всему миру, когда того пожелает. Она не могла понять причин такого щедрого жеста Авеля.

Когда Авель вернулся на следующий день в Нью-Йорк, то с удовольствием обнаружил у себя на столе в кабинете на сорок втором этаже письмо от Генри Осборна, где тот сообщал, что опасность миновала. По мнению Генри, администрация Эйзенхауэра не собиралась продолжать расследование дела «Интерстэйт», особенно в условиях, когда акции уже год как держались стабильно. Стало быть, новых инцидентов не зафиксировано и интерес к скандалу угасает. Тем более что вице-президент Эйзенхауэра Ричард Никсон, как оказалось, уделяет больше внимания призракам коммунизма, которых упустил Джо Маккарти.

Следующие два года Авель посвятил строительству новых отелей в Европе. Он открыл «Барон» в Париже в 1953 году и «Барон» в Лондоне в 1954-м. В рамках десятилетней программы развития на разных стадиях строительства находились «Бароны» в Брюсселе, Риме, Амстердаме, Женеве, Бонне, Эдинбурге, Каннах и Стокгольме.

Авель был так сильно загружен работой, что ему не хватало времени подумать о продолжающемся процветании Уильяма Каина. Он не сделал ни единой попытки купить акции «Лестера» или его дочерних компаний, хотя и держал на руках те, которыми владел, – в ожидании следующей возможности нанести удар Уильяму Каину. Авель пообещал себе, что постарается больше не нарушать закон, даже невольно.

Авель всё чаще уезжал за границу, а группой «Барон» в его отсутствие управлял Джордж. Авель надеялся, что по окончании Редклиф-колледжа в июне 1955 года Флорентина войдёт в совет директоров. Он уже решил, что ей следует заняться всеми магазинами в отелях и объединить их в общую сеть.

Флорентину привлекала такая перспектива, но она настаивала на том, чтобы сначала набраться опыта на стороне и только потом возглавить магазины в отелях отца. Авель предложил ей курс обучения в швейцарской Лозанне у месье Мориса в его школе гостиничного бизнеса. Флорентине идея не понравилась; она сказала, что хочет пару лет поработать в нью-йоркском магазине до того, как рассматривать вопрос о магазинах в отелях отца. Она была решительно настроена на то, чтобы самостоятельно заслужить должность, а не «просто по праву дочери своего отца», – таковы были её собственные слова. Авель одобрил эту позицию.

– Но магазин в Нью-Йорке – это слишком просто, – возразил он. – Я позвоню Уолтеру Ховингу из «Тиффани», и ты сможешь начать с руководящей должности.

– Нет, – отрезала Флорентина, доказывая, что унаследовала от отца его упрямство. – Что будет эквивалентом младшего официанта в «Плазе»?

– Продавщица в универмаге, – рассмеялся Авель.

– Именно с этого я и начну, – решила она.

Авель прекратил смеяться.

– Ты это серьёзно? У тебя – диплом Редклиф-колледжа и опыт, которого ты набралась в поездках по Европе, а ты хочешь быть простой продавщицей?

– Тебе же не повредила работа простым официантом в «Плазе», когда пришло время основать самую успешную сеть отелей в мире, – возразила Флорентина.

Авель понял, что проиграл. Ему было достаточно одного взгляда в серо-стальные глаза дочери, чтобы понять, что она уже приняла решение и ничто не заставит её это решение изменить.

Флорентина окончила Редклиф-колледж и провела с отцом месяц в Европе, инспектируя строительство новых отелей группы «Барон». Она приняла участие в официальном открытии «Барона» в Брюсселе, где завоевала сердце миловидного управляющего-француза, которого Авель винил в том, что от него пахнет чесноком. Флорентине пришлось бросить своего француза, когда дело дошло до поцелуев, но она так и не призналась отцу, что причина была именно в запахе чеснока.

Флорентина вернулась с отцом в Нью-Йорк и немедленно подала заявление на вакантное место (именно так оно было обозначено в рекламном объявлении) младшего помощника продавца в одном из магазинов компании «Блумингдейл». Когда она заполняла анкету, то назвалась Джесси Ковач, понимая, что её не оставят в покое, если узнают, что она – дочь Чикагского Барона.

Несмотря на протесты отца, она оставила свои апартаменты в отеле «Барон» и принялась за поиски нового жилья. И опять Авель сдался, купив ей в качестве подарка на двадцать второй день рождения кооперативную квартиру на Пятьдесят седьмой улице рядом с Ист-Ривер.

Флорентина прекрасно ориентировалась в Нью-Йорке и жила полной жизнью, но решила не сообщать своим друзьям, что собирается работать в магазине. На все их вопросы она отвечала, что помогает управлять магазинами в отелях отца.

Джесси Ковач – ей понадобилось некоторое время, чтобы привыкнуть к новому имени, – начала работу в отделе косметики. Через шесть месяцев она была готова к самостоятельной работе в магазине. Продавщицы в «Блумингдейле» работали парами, что Флорентина сразу же обратила в свою пользу, выбрав себе в партнёры самую ленивую из девушек. Такой вариант устраивал обеих, поскольку у напарницы Флорентины, полноватой и туповатой девушки по имени Мэйзи, было только два объекта интереса: часы, показывающие шесть вечера, и мужчины. Первое случалось раз в день, второе – постоянно.

Две девушки быстро сошлись, хотя и не стали друзьями. Флорентина многому научилась у своей напарницы, например, как отлынивать от работы, чтобы этого не заметил управляющий, а также тому, как подцепить парня.

После шести месяцев их совместной работы прибыли косметического отдела возросли, несмотря на то что основное время Мэйзи тратила на проверку товара на себе, а не на его продажу. Только на перекрашивание ногтей она могла потратить пару часов. Флорентина же, в отличие от неё, имела врождённый дар продавать всё и всем.

Партнёрство с Мэйзи полностью устраивало Флорентину, и когда её перевели в секцию готовой одежды, то по взаимному соглашению Мэйзи перешла вместе с ней. Теперь она тратила всё время на примерку платьев на себя, а Флорентина их продавала. Редко кому удавалось ускользнуть с нетронутым кошельком.

И здесь прибыли выросли через шесть месяцев, и управляющий решил, что две девушки хорошо работают в паре.

Самой большой наградой для продавца в «Блумингдейле» было место за прилавком перед входом в магазин с Лексингтон-авеню, – торгующий там оказывался первым человеком, которого видел покупатель, зашедший через центральный вход. Назначение на работу за этим прилавком считалось небольшим повышением, и обычно его получала девушка, проработавшая в универмаге не менее пяти лет. Мэйзи пришла в универмаг в семнадцать лет, то есть пять лет назад, а Флорентина отработала только восемнадцать месяцев. Но результаты их работы так впечатлили начальство, что оно решило перевести обеих девушек на первый этаж в секцию канцелярских товаров. Правда, здесь у Мэйзи не было возможности извлечь выгоду для себя, поскольку она никогда не читала и ничего не писала. После года совместной работы Флорентина даже не знала, умеет ли она читать и писать. Тем не менее, новое назначение очень обрадовало Мэйзи: ей нравилось быть в центре внимания. Обе девушки продолжили своё партнёрство.

Авель как-то признался Джорджу, что однажды тайком зашёл в «Блумингдейл», чтобы посмотреть на Флорентину за работой, и вынужден был признать, что она чертовски хорошо справляется. Он заверил своего вице-президента в том, что ждёт не дождётся, когда его дочь закончит своё двухгодичное обучение, чтобы трудоустроить её у себя. Они оба пришли к соглашению, что Флорентина станет вице-президентом группы со специальными обязанностями по управлению магазинами в отелях. Становилось всё яснее, что она пошла в своего талантливого отца, и Авель не сомневался в том, что Флорентина отлично справится с теми задачами, которые он собирался перед ней поставить.

Последние шесть месяцев Флорентина работала в «Блумингдейле» на первом этаже в качестве младшего менеджера. В её обязанности теперь входили проверка наличия товара на шести прилавках, контроль за исправностью кассовых машин и общий надзор за восемнадцатью продавщицами за прилавками.

Однажды, когда Мэйзи стояла за прилавком, – теперь она работала в отделе, торгующем шарфами, перчатками и шерстяными шапочками, – она отвела Флорентину в сторону и показала на молодого человека, который разглядывал товар.

– Что ты о нём думаешь?

Флорентина взглянула на объект последней страсти Мэйзи с обычным безразличием, но в этот раз ей пришлось признаться себе, что он был довольно привлекательным, и она впервые чуть не позавидовала Мэйзи.

– Все они хотят только одного, Мэйзи.

– Я знаю. Но этому я бы позволила.

– Уверена, ему понравились бы твои слова, – смеясь, сказала Флорентина и отвернулась, чтобы обслужить покупателя, который уже проявлял нетерпение от того, что Мэйзи не обращает на него внимания. Мэйзи поспешила к покупателю, выбиравшему теперь перчатки, а Флорентина искоса наблюдала за обоими. Мэйзи много хихикала, и молодой человек ушёл, купив пару перчаток из тёмно-синей кожи.

– Ну и как, соответствует он твоему идеалу? – спросила Флорентина, чувствуя некоторую ревность к новой победе Мэйзи.

– Нет, не соответствует, – улыбнулась Мэйзи и добавила: – Но уверена, он придёт ещё раз.

Предсказание Мэйзи сбылось, и на следующий день молодой человек пришёл опять и вновь стал выбирать перчатки, только теперь он оказался в ещё большем замешательстве.

– Полагаю, что тебе следует пойти и обслужить его, – сказала Флорентина.

Мэйзи послушно поспешила на помощь молодому человеку. Флорентина почти в голос хохотала, когда несколькими минутами спустя он вышел из магазина с ещё одной парой перчаток из тёмно-синей кожи.

– Две пары, – объявила Флорентина. – Думаю, от имени «Блумингдейла» могу сказать, что он заслуживает тебя.

– Но он опять никуда меня не пригласил, – возразила Мэйзи.

– Что? – притворно удивилась Флорентина. – Он, наверное, фетишист и помешан на перчатках.

– Это меня расстраивает, потому что он показался мне славным парнем.

– Да, он хороший, – сказала Флорентина.

На следующий день молодой человек опять зашёл в магазин, и Мэйзи выпрыгнула ему навстречу, оборвав пожилую даму на полуслове. Флорентина заняла её место и опять искоса наблюдала за ними. В этот раз они о чём-то долго говорили, и наконец молодой человек ушёл с ещё одной парой перчаток из тёмно-синей кожи.

– Ну, теперь-то всё нормально? – спросила Флорентина.

– Да нет, – ответила Мэйзи, – он опять никуда меня не пригласил.

Флорентина была крайне удивлена.

– Послушай, – сказала павшая духом Мэйзи. – Когда он придёт завтра, обслужи его сама. Может быть, ему будет легче передать предложение через тебя…

– Поработать Виолой при твоём Орсино [18]? – засмеялась Флорентина.

– Что-что? – переспросила Мэйзи.

– Так, ничего, – сказала Флорентина. – Интересно, а мне удастся продать ему пару перчаток?

«Если мужчина чего-то хочет, он будет последовательным», – подумала Флорентина, когда их постоянный клиент толкнул дверь точно в то же время, что и вчера, и направился к прилавку с перчатками. Мэйзи ткнула напарницу в бок, и Флорентина решила, что настала пора развлечься и ей.

– Добрый день, сэр.

– О, добрый день! – В голосе молодого человека слышалось удивление, – или это было смущение?

– Могу я вам чем-то помочь?

– Нет, то есть да. Мне нужна пара перчаток, – произнёс он очень неубедительно.

– Понимаю. Не посмотрите ли вот эти – тёмно-синей кожи? Я уверена, у нас найдётся ваш размер.

Молодой человек с подозрением посмотрел на неё, когда она подавала ему перчатки. Он примерил их. Они были ему чуть велики. Флорентина предложила ему ещё одну пару, но те оказались чуть малы. В поисках вдохновения молодой человек посмотрел в сторону Мэйзи, и хотя она была окружена морем мужчин-покупателей, но улучила момент, чтобы посмотреть в его сторону и улыбнуться. Он нервно улыбнулся в ответ. Флорентина протянула ему ещё одну пару перчаток. Они подошли идеально.

– Похоже, это именно то, что вы ищете, – сказала Флорентина.

– Нет, не совсем, – смутился покупатель.

Флорентина решила, что настал час, чтобы снять рыбку с крючка. Она наклонилась и тихо произнесла:

– Пойду выручать Мэйзи. Почему бы вам не пригласить её куда-нибудь? Уверена, она согласится.

– О нет, – возразил молодой человек. – Вы не понимаете. Я не её хочу пригласить, а вас.

Флорентина лишилась дара речи. Молодой человек, кажется, собрался с силами.

– Давайте поужинаем вместе сегодня, а?

Она услышала собственный голос, отвечающий:

– Да.

– Хотите, я зайду за вами?

– Нет, – ответила Флорентина, пожалуй, слишком решительно, – давайте встретимся прямо в ресторане.

– Куда вы хотите пойти?

Флорентина быстро перебирала в уме названия, чтобы подобрать место не очень вульгарное.

– Давайте у «Аллена» на углу Семьдесят третьей и Третьей… – осторожно предложил он.

– Прекрасно, – согласилась Флорентина, подумав о том, насколько лучше с ситуацией справилась бы Мэйзи.

– Около восьми – подойдёт?

– Около восьми, – ответила Флорентина.

Молодой человек ушёл с улыбкой на лице. Флорентина смотрела, как он уходит, и вдруг поняла, что он не купил перчатки.

Флорентина потратила массу времени, подбирая платье на вечер. Она хотела, чтобы её туалет не кричал о том, что он куплен у «Бергдорфа Гудмена». Девушка примерила скромное платьице, сшитое специально для того, чтобы ходить на работу в «Блумингдейл», но оно было явно дневным, а она никогда не надевала ничего похожего на вечерние выходы. Если её парень – Боже, Флорентина даже не знала, как его зовут! – думает, что она продавщица, не надо его разочаровывать.

Она вышла из дома на Пятьдесят седьмой улице около восьми и несколько минут ловила свободное такси.

– Пожалуйста, в «Аллена», – сказала она водителю.

– На Третьей авеню?

– Да.

– Конечно, мисс.

Когда Флорентина вошла в ресторан, опоздав на несколько минут, и стала искать молодого человека, он уже стоял у барной стойки и махал ей рукой. Он переоделся в серые фланелевые брюки и синий блейзер и выглядел просто замечательно.

– Извините, что опоздала, – начала она.

– Это неважно, – важно, что вы пришли.

– А вы думали, я могу не прийти?

– Я не был уверен. – Он улыбнулся. – Извините, я ведь даже не знаю, как вас зовут.

– Джесси Ковач, – сказала Флорентина, решившая не раскрывать свои секреты. – А вас?

– Ричард Каин, – представился молодой человек и протянул руку.

Она пожала её, а он задержал её руку в своей чуть дольше, чем она ожидала.

– А чем вы занимаетесь, когда не покупаете перчатки в «Блумингдейл»? – поддразнила она его.

– Я учусь в Гарвардской школе бизнеса.

– Интересно, как это вам там не рассказали, что у большинства людей только две руки?

Он рассмеялся так весело и непринуждённо, что ей захотелось начать всё сначала и сообщить ему, что они могли бы встретить друг друга в Кембридже, ведь она училась в Редклиф-колледже.

– Будем заказывать? – спросил он и, взяв её под руку, повёл к столику.

Флорентина поглядела на меню на большой чёрной доске.

– Ну что, по котлетке? – спросила она.

– А мне гамбургер, только без хлеба, – сказал Ричард.

Они оба рассмеялись – как два человека, которые ещё не знают друг друга, но хотят познакомиться.

Флорентине ещё никогда не было так хорошо в компании ровесника. Ричард столь непринуждённо рассказывал о Нью-Йорке, о театре, о музыке, что она чувствовала себя очень легко. Он считал Флорентину простой продавщицей, но обходился с ней так, как будто она была родом из семьи бостонских аристократов. Она надеялась, что его не слишком поразит их пристрастие к одним и тем же вещам, но заметила его удивление, когда он обнаружил, что в разговоре она может продолжать его цитаты, выхваченные из контекста. Когда Ричард спросил про неё, Флорентина ответила, что она – полька и живёт в Нью-Йорке с родителями.

Вечер продолжался, и обман становился совершенно невыносимым. «Возможно, – подумала она, – мы никогда больше не увидимся, тогда всё это не имеет значения».

Когда вечер всё-таки подошёл к концу и ни один из них не мог больше выпить ни чашки кофе, они вышли из ресторана. Ричард попробовал поймать такси, но все они были заняты.

– А где вы живёте? – спросил он.

– На Пятьдесят седьмой улице, – ответила она, не обдумав ответ.

– Тогда пойдём пешком, – сказал Ричард, взяв Флорентину за руку.

Она улыбнулась в знак согласия. Они пошли, останавливаясь, заглядывая в витрины магазинов и улыбаясь друг другу. Никто из них больше не обращал внимания на свободные такси, которые проносились мимо. На то, чтобы пройти семнадцать кварталов, им понадобился почти час. Когда они добрались до Пятьдесят седьмой улицы, Флорентина остановилась у небольшого старого дома, расположенного в ста метрах от её собственного.

– Здесь живут мои родители, – соврала она.

Он с видимой неохотой отпустил её руку.

– Надеюсь, мы ещё увидимся, – сказал Ричард.

– Наверное, – ответила Флорентина вежливо, но ни к чему не обязывая.

– Завтра? – смущённо спросил Ричард.

– Завтра?

– Да, почему бы нам не сходить в «Голубого Ангела» и не послушать Бобби Шорта? – Он снова взял её за руку. – Всё-таки там больше романтики, чем у «Аллена».

Флорентину приглашение застало врасплох. В её планы на завтра Ричард не входил.

– Нет, если ты не хочешь… – начал было он, пока она приходила в себя.

– Нет, мне хотелось бы, – сказала она тихо.

– Я завтра ужинаю с отцом, – давай заеду за тобой в десять часов.

– Нет-нет! – воскликнула Флорентина. – Я буду ждать тебя уже в «Ангеле». Это же всего в двух кварталах.

– Хорошо, тогда в десять часов. – Он наклонился и нежно поцеловал её в щёку. – Спокойной ночи, Джесси! – И он растворился в темноте.

Флорентина медленно пошла назад к своему дому, жалея о том, что ей пришлось так много врать о себе. Конечно, это продлится лишь несколько дней… Но она не могла подавить в себе надежду на то, что всё будет иначе.

Мэйзи, ещё не простившая подругу, весь день приставала к ней с расспросами о Ричарде, и Флорентина безуспешно пыталась сменить тему.

Вечером Флорентина покинула «Блумингдейл» сразу по закрытии – впервые за почти два года раньше Мэйзи. Она долго пролежала в ванной, надела самое красивое платье, которое могла себе позволить, и отправилась в «Голубого Ангела». Войдя внутрь, она увидела, что Ричард уже ждёт её в гардеробе. Он взял её за руку и повёл в зал, где по воздуху плыли слова Бобби Шорта: «Говоришь ли ты мне правду, или это тоже ложь?»

Флорентина вошла, и Шорт со сцены помахал ей рукой, но она притворилась, что не заметила. Знаменитый певец несколько раз выступал с концертами в «Бароне», но Флорентина и подумать не могла, что он её запомнил. А Ричард заметил и удивился, но решил, что Шорт махал рукой кому-то ещё. За столиком Флорентина села спиной к роялю, чтобы подобное больше не повторилось.

Ричард заказал бутылку вина, не отпуская при этом её руки, и поинтересовался, когда у неё выходной день.

Она больше не хотела скрывать от него правду.

– Ричард, я должна кое-что…

– Привет, Ричард! – Рядом с ними возник высокий красивый юноша.

– Привет, Стив! Познакомься с Джесси Ковач. Джесси, это Стив. Стивен и я вместе учимся в Гарварде.

Флорентина слушала их разговор о Нью-Йорке, о футбольном клубе «Янки», о том, что Эйзенхауэр не умеет играть в гольф, и о том, почему йельцы покатились по наклонной. Наконец Стив встал и галантно произнёс:

– Рад был познакомиться, Джесси.

Момент был упущен.

Ричард стал рассказывать ей о своих планах после окончания школы бизнеса: как он собирался приехать в Нью-Йорк и поступить на работу в банк своего отца «Лестер». Флорентина слышала это название, но не могла вспомнить, в какой связи. Почему-то её это беспокоило. Они провели вместе долгий вечер, смеясь, разговаривая и даже просто сидя, взявшись за руки и слушая Бобби Шорта. Когда они шли домой, на углу Пятьдесят седьмой улицы он в первый раз поцеловал её. Флорентина не могла вспомнить случая, когда первый поцелуй так много значил для неё.

На следующий день девушка сама удивилась тому, как она обрадовалась, когда он позвонил ей в «Блумингдейл» и спросил, может ли она провести с ним следующие выходные.

Они провели большую часть уикенда вместе – побывали на концерте, посмотрели кино, и даже баскетбол не избежал их внимания. За всё это время Флорентина наговорила такое количество невинной лжи о своём прошлом, что стала путаться в ней и не раз озадачивала Ричарда, противореча сама себе. Ей становилось всё труднее рассказывать о своей жизни, хотя зачастую она говорила правду. Когда в воскресенье вечером Ричард вернулся в Гарвард, Флорентина убедила себя, что всё это не так важно, поскольку их отношения закончились. Но Ричард звонил каждый день и следующие выходные провёл в её компании. Флорентина начала понимать, что так просто это не кончится. Она всё сильнее влюблялась в Ричарда. Признавшись себе в этом, девушка поняла, что в следующие выходные надо будет всё ему рассказать.

33

Ричард сидел на лекциях и грезил. Он так сильно любил эту девушку, что даже не мог сосредоточиться на «катастрофе двадцать девятого года». Он только не знал, как сказать отцу, что хочет взять в жёны польскую девушку, которая работает за прилавком в «Блумингдейле», продавая шарфы и перчатки. И не мог понять, почему Джесси смирилась с ролью продавщицы и не замахивается на большее, ведь она очень неглупая. Впрочем, он был уверен, что она не упустит шанса, если он у неё появится, и «Блумингдейл» не последнее место её работы. Ричард решил, что родителям придётся смириться с его выбором, потому что в следующие выходные он намеревался сделать Джесси предложение.

Как только Ричард приезжал в родительский дом в Нью-Йорке на Шестьдесят восьмой улице, он сразу же шёл в «Блумингдейл» – покупать какую-нибудь ненужную вещь, только бы увидеть Джесси. Ричард уже одарил перчатками всех своих родственников, а в ту пятницу сказал матери, что собирается купить бритвенные лезвия.

– Воспользуйся папиными, – предложила она.

– Нет-нет, у нас разные фирмы, – возразил он. – Я куплю сам. Это займёт не более пяти минут.

Он почти бегом прошёл несколько кварталов до «Блумингдейла» и успел влететь внутрь за несколько минут до закрытия. Он знал, что увидится с Джесси в половине восьмого, но возможность поговорить с ней была слишком соблазнительной, и он не удержался. Но возле прилавка Джесси не было. Мэйзи стояла в углу и полировала ногти. Ричард спросил у неё, где Джесси. Мэйзи посмотрела на него так, будто он оторвал её от самого важного дела.

– Её нет, она уже ушла домой. Буквально несколько секунд назад. Она не могла уйти далеко. А я думала, вы встречаетесь позднее…

Ричард, не ответив ей, выскочил на Лексингтон-авеню. Он искал Джесси среди людей, спешащих домой, и наконец заметил её, идущую по противоположной стороне улицы в направлении Пятой авеню. Она явно шла не домой, и он решил – хотя его и грызла совесть, – проследить за ней. Дойдя до книжного магазина Скрибнера на Пятой авеню, Джесси вошла внутрь. «Если бы ей захотелось почитать, она, конечно же, могла найти всё, что нужно, в "Блумингдейле"», – озадаченно подумал он и заглянул в витрину магазина. Джесси о чём-то поговорила с продавцом, тот ненадолго ушёл и вернулся с двумя книгами, – Ричард ясно разглядел названия: «Общество изобилия» Джона Кеннета Гэлбрайта и «Сегодняшняя Россия изнутри» Джона Гюнтера. Джесси подписала счёт – это удивило Ричарда, – и вышла, а он спрятался за углом.

– Да кто же она такая? – спросил Ричард вслух, наблюдая за тем, как после «Скрибнера» девушка вошла в магазин «Бендел». Швейцар уважительно поклонился ей, и было видно, что она здесь не в первый раз. Ричард ещё раз заглянул в витрину: вокруг Джесси кружились продавцы, причём их внимание выходило за рамки обычной вежливости. Подошла немолодая дама с пакетом – явно для Джесси. Она достала из него простое, но потрясающе красивое вечернее платье. Джесси улыбнулась и кивнула, а продавец упаковал платье в бело-коричневую коробку. Ричард увидел, как её губы произнесли «спасибо» и она пошла к двери, даже не подписав счёт. Он едва не столкнулся с девушкой, когда она выходила из магазина и садилась в такси. Ричард тоже поймал такси и велел водителю следовать за ней. Когда машина проехала мимо дома, где они обычно расставались, ему стало не по себе. Понятно, почему она ни разу не пригласила его зайти! Такси, что шло впереди, проехало ещё сотню метров и остановилось перед недавно построенным кондоминиумом, на входе которого стоял привратник в ливрее, открывший перед Джесси дверь. Со смешанными чувствами гнева и удивления Ричард выскочил из машины и пошёл к двери, в которой она исчезла.

– Девяносто пять центов, старина, – услышал он голос позади себя.

– О, извините! – Ричард сунул таксисту пятидолларовую банкноту, не интересуясь сдачей.

– Спасибо, – поблагодарил водитель. – Кому-то сегодня крупно везёт.

Ричард побежал к двери и догнал Флорентину в лифте. Девушка уставилась на него, не говоря ни слова.

– Кто ты такая? – потребовал Ричард ответа.

– Ричард, – начала она, заикаясь. – Я собиралась всё рассказать тебе сегодня вечером. Мне никак не удавалось найти подходящий момент, чтобы сделать это.

– Чёрт возьми, так я и поверил! – воскликнул он, входя за Флорентиной в её квартиру. – Три месяца ты морочила мне голову всевозможным враньём. Пришло время узнать правду.

Флорентина никогда раньше не видела Ричарда в гневе. Он решительно прошёл мимо неё и осмотрел квартиру. Холл при входе, большая комната с красивым восточным ковром на полу. Дорогие антикварные часы рядом со столом, на нём ваза со свежесрезанными цветами. Гостиная была обставлена красиво – даже по стандартам собственного дома Ричарда.

– Чудное местечко обеспечила себе продавщица универмага! Интересно, какой из твоих любовников за него платит?

Флорентина дала ему пощёчину с такой силой, что у неё заболела ладонь.

– Как ты смеешь? Убирайся из моего дома!

Флорентина услышала собственные слова и заплакала. Она не хотела, чтобы он уходил. Ричард взял её за руки.

– О боже, извини, – сказал он. – Это ужасные слова. Пожалуйста, прости меня. Просто я тебя очень люблю. Я думал, что знаю тебя, а теперь оказывается, что я ничего о тебе не знаю.

– Ричард, я тоже люблю тебя. Извини, что ударила. Я не хотела тебя обманывать, но у меня больше никого нет, честное слово! – Её голос задрожал.

– Я заслужил эту пощёчину, – сказал Ричард и поцеловал Флорентину.

Они крепко обнялись и некоторое время неподвижно сидели на диване. Ричард нежно гладил волосы девушки, и её слёзы высохли. Она хотела попросить его помочь ей раздеться, но не говорила ни слова, лишь тихонько теребила пуговицы на блузке. Ричард, казалось, не хотел делать следующий шаг.

– Хочешь переспать со мной? – спросила она тихо.

– Нет, – ответил он, – я хочу, чтобы ты не дала мне уснуть всю ночь.

Они разделись и занялись любовью, нежной и стеснительной, боясь сделать другому больно и отчаянно пытаясь доставить друг другу радость. Наконец она положила голову ему на плечо, и они заговорили.

– Я люблю тебя, – сказал Ричард, – с того самого момента, когда первый раз увидел тебя. Ты выйдешь за меня? Потому что мне совершенно наплевать на то, кто ты, Джесси, и чем ты занимаешься, но я твёрдо знаю, что оставшуюся жизнь я должен провести с тобой.

– Я тоже хочу быть твоей женой, Ричард, но сначала я расскажу тебе всё.

И Флорентина рассказала ему о себе всё, включая и то, почему она оказалась на работе в «Блумингдейле». Когда она закончила свою историю, Ричард молчал.

– Ты не перестал любить меня? Теперь, когда ты знаешь, кто я такая?

– Дорогая, мой отец ненавидит твоего отца!

– Что ты имеешь в виду?

– Именно то, что сказал. Я единственный раз слышал, как в его присутствии было упомянуто имя твоего отца, и он совершенно вышел из себя, сказав, что у твоего отца нет иной цели, как разорить семью Каинов.

– Что? Почему? – воскликнула шокированная Флорентина. – Я никогда не слышала о твоём отце. Откуда они знают друг друга?

Теперь настала очередь Ричарда рассказать Флорентине всё, что он узнал от матери о ссоре их отцов.

– О боже! – воскликнула она. – Так вот что имел в виду отец, когда говорил об «обмане» и закрыл свои счета в банке, который работал с ним в течение двадцати пяти лет. И что же нам делать?

– Сказать им правду: что встретились мы случайно, влюбились, а теперь собираемся пожениться, и ничто не может остановить нас.

– Давай подождём несколько недель, – предложила Флорентина.

– Почему? – спросил Ричард. – Ты думаешь, твой отец сможет отговорить тебя?

– Нет, Ричард, – сказала она, нежно гладя его и кладя голову ему на плечо. – Этого не случится, дорогой. Но давай посмотрим, не можем ли мы сделать это постепенно, не ставя их перед свершившимся фактом. Может быть, их ненависть остыла, а ты этого не заметил. В конце концов, ты же сам сказал, что эта афера с авиакомпанией была более пяти лет назад.

– Нет, их ненависть друг к другу столь же сильна, уверяю тебя. Мой отец будет в ярости, когда увидит нас вместе, я уж не говорю о нашем браке.

– Тем больше причин подождать немного и не оглушать их этой новостью. Нам нужно время, чтобы найти наилучший способ сообщить им.

– Я люблю тебя, Джесси, – сказал он и поцеловал её.

– Флорентина.

– Вот ещё одно, к чему мне придётся привыкать. Я люблю тебя, Флорентина.

В течение четырёх следующих недель Флорентина и Ричард выясняли все подробности вражды их отцов. Флорентина спрашивала у матери и задавала тщательно сформулированные вопросы Джорджу Новаку, а Ричард исследовал содержимое отцовских шкафов с документами. Глубина взаимной ненависти потрясла их. Становилось всё более очевидным, что нет возможности рассказать родителям об их любви без скандала. В эти дни молодые люди проводили вместе каждую минуту, которую могли улучить. Ричард был внимателен, добр, и ничто не омрачало их отношения. Молодой человек шёл на всё, чтобы отвлечь любимую от проблемы, с которой им предстояло столкнуться. Они ходили в театры, катались на роликах, по воскресеньям долго гуляли в Центральном парке, а заканчивалось всё это в постели задолго до наступления темноты. Флорентина даже посетила вместе с Ричардом футбольный матч, где играли нью-йоркские «Янки», – причём этой игры она «не поняла», – и концерт в нью-йоркской филармонии, игра музыкантов которой её «восхитила». Она отказывалась верить, что Ричард играет на виолончели, пока он не устроил лично для неё сольное выступление. Она с радостью аплодировала, когда он закончил свою любимую сонату Брамса, даже не заметив, что играл, не отрывая взгляда от её серых глаз.

– Нам надо сказать им! – Ричард положил смычок и обнял её.

– Я знаю, что надо. Я просто не хочу причинить боль моему отцу.

Теперь настала его очередь сказать:

– Я знаю.

Она отвела глаза.

– В следующую пятницу папа возвращается из Вашингтона.

– Значит, в следующую пятницу, – сказал Ричард и обнял её так крепко, что она не могла вздохнуть.

В понедельник утром Ричард вернулся в Гарвард, и каждый вечер они без устали разговаривали по телефону, уверенные, что ничто не сможет их остановить.

В пятницу Ричард прибыл в Нью-Йорк раньше обычного и час провёл с Флорентиной, которая отпросилась на полдня. Они дошли до угла Пятьдесят седьмой улицы и Парк-авеню и остановились перед светофором, запрещающим переход. Ричард повернулся к Флорентине и вновь попросил её выйти за него замуж. Он достал небольшую красную кожаную коробочку, открыл её, вынул оттуда кольцо и надел его на средний палец её левой руки. Сапфир в окружении бриллиантов выглядел так красиво, что на глаза у Флорентины навернулись слёзы. Мимо них шли люди, с удивлением смотревшие на обнимающуюся пару, застывшую на одном месте, хотя зелёный сигнал пешеходам горел уже давно. Наконец молодые люди перешли улицу, поцеловались и разошлись в разные стороны. Они договорились встретиться в квартире Флорентины после того, как поговорят с родителями.

Флорентина шла к отелю «Барон», время от времени поглядывая на кольцо. Оно дарило новые, непривычные ощущения, и ей казалось, что глаза встречных пешеходов направлены на её восхитительный сапфир и на неё. Она коснулась сапфира, окружённого бриллиантами, и почувствовала, что он придаёт ей смелости, хотя чем ближе был отель, тем короче становились её шаги.

Когда она подошла к стойке администратора, портье сказал, что её отец вместе с Джорджем Новаком находится в своём пентхаусе на сорок втором этаже. Флорентине показалось, что лифт никогда раньше не поднимался так быстро, и когда он остановился, она некоторое время боялась выйти из кабины. Наконец Флорентина ступила на зелёный ковёр, на секунду задержалась в коридоре и тихо постучала в дверь. Авель открыл немедленно.

– Флорентина, какой приятный сюрприз! Заходи же, моя дорогая. Я и не ждал тебя сегодня.

Джордж Новак стоял у окна и смотрел на Парк-авеню. Он повернулся и поприветствовал свою крёстную дочь. Глаза Флорентины умоляли его уйти. Если он останется, у неё не хватит решимости. «Уходите, уходите, уходите!» – крутилось у неё в мозгу. Джордж сразу же ощутил её тревогу.

– Пора возвращаться к делам, Авель. Сегодня приезжает этот чёртов махараджа.

– Скажи ему, пусть паркует своих слонов в «Плазе», – пошутил Авель. – И куда ты торопишься? Останься, налей себе ещё чего-нибудь.

Джордж посмотрел на Флорентину.

– Нет, Авель, мне надо идти. Этот гость занял весь тридцать третий этаж. И он ждёт, что встречать его будет вице-президент – не меньше. Пока, Флорентина! – Он поцеловал её в щёку и похлопал по руке, словно догадываясь, что ей нужна поддержка, после чего оставил их вдвоём. Флорентине вдруг захотелось, чтобы он не уходил.

– Ну, как дела в «Блумингдейле»? – спросил Авель, гладя дочь по голове. – Ты сказала им, что они вскоре тебя лишатся? Они точно будут удивлены, когда узнают, что следующим заданием Джесси Ковач будет открытие отеля «Барон» в Каннах. – Он рассмеялся.

– Я собираюсь замуж! – Флорентина смущённо показала отцу палец на левой руке. Она не смогла ничего добавить и просто смотрела, как он отреагирует.

– Это несколько неожиданно, правда? – Авеля новость застала врасплох.

– Не совсем, папа. Я знаю его уже какое-то время.

– А я знаю этого юношу? Мы встречались?

– Нет, папа, не встречались.

– А откуда он? Кто его родители? Он поляк? Почему ты так скрытничала?

– Он не поляк, папа. И он – сын банкира.

Авель побелел, взял стакан и проглотил спиртное одним глотком. Флорентина догадалась, о чём отец думает, когда он наливал себе новую порцию, и потому решила сразу выложить всю правду.

– Его зовут Ричард Каин.

Авель резко повернулся к ней.

– Он сын Уильяма Каина?

– Да, это он, папа, – сказала Флорентина.

– И ты можешь думать о том, чтобы выйти замуж за сына Уильяма Каина? Да знаешь ли ты, что он со мной сделал? Этот человек ответственен за смерть моего самого близкого друга. Да, это он заставил Дэвиса Лероя совершить самоубийство, но и этого ему было мало: он пытался обанкротить меня. Если бы Дэвид Макстон не помог мне, Каин забрал бы все мои отели и продал бы их, не задумываясь. И где бы я был теперь, если бы Уильяму Каину удалось реализовать свои планы? А ты была бы рада месту продавщицы в «Блумингдейле». Ты подумала об этом?

– Да, папа, последние несколько недель я только об этом и думаю. Мы с Ричардом ужасаемся вашей ненависти друг к другу. Ричард сейчас тоже разговаривает со своим отцом.

– Ну, так я скажу тебе, как он к этому отнесётся, – Авель сорвался на крик. – Он взбесится. Этот человек никогда не позволит своему сыночку-аристократу взять тебя замуж, так что можешь забыть об этой дурацкой затее, юная леди!

– Я не могу забыть об этом, – ровным голосом сказала она. – Мы любим друг друга, и нам нужно твоё благословение, а не твой гнев.

– Послушай, что я тебе скажу, Флорентина! – Лицо Авеля стало красным от ярости. – Я запрещаю тебе впредь видеться с мальчишкой Каина. Ты слышишь меня?

– Да, я слышу тебя. Но я буду видеться с ним. Я не оставлю Ричарда из-за того, что ты ненавидишь его отца.

Флорентина вдруг почувствовала, что вцепилась в кольцо и слегка дрожит.

– Этого не будет! – отрезал Авель. – Я никогда не разрешу этот брак. Надо же: моя дочь собралась бросить меня и выйти замуж за сына этого ублюдка Каина!

– Я не бросаю тебя. Если бы это было так, я бы просто сбежала с ним. Мне двадцать один год, и я выйду за Ричарда. Я собираюсь провести с ним всю оставшуюся жизнь. Пожалуйста, помоги нам, папа. Посмотри на него, и ты поймёшь, почему я так к нему отношусь.

– Он никогда не войдёт в мой дом! Я не хочу видеть никого из детей Уильяма Каина. Никогда, ты слышишь меня?

– Тогда я должна буду тебя покинуть.

– Флорентина, если ты выйдешь замуж за сына Каина, я оставлю тебя без цента! Без цента, ты слышишь? – Голос Авеля смягчился. – А теперь подумай здраво и покончи с ним. Ты молода, вокруг много достойных людей, которые отдали бы правую руку, чтобы взять тебя в жёны.

– Мне не нужны эти люди, – сказала Флорентина. – Я встретила человека, за которого хочу выйти замуж, и нет его вины в том, что он сын своего отца. Ни он, ни я не выбирали себе отцов.

– Если моё общество недостаточно хорошо для тебя – убирайся! И клянусь, я запрещу даже упоминать твоё имя в моём присутствии. – Авель повернулся и уставился в окно. – В последний раз предупреждаю тебя, Флорентина: не выходи за него.

– Папа, мы поженимся. Наш возраст позволяет нам обойтись без вашего согласия, но мы всё равно просим одобрить наш брак.

Авель подошёл к ней.

– Ты беременна? Причина в этом? Тебе просто необходимо выйти замуж?

– Нет, папа.

– Ты спала с ним?

Вопрос застал Флорентину врасплох, но она, не колеблясь, ответила:

– Да, много раз.

Авель поднял руку и с размаху ударил её по лицу. Серебряный браслет зацепил край её рта. По подбородку потекла кровь. Флорентина отвернулась, в слезах выбежала из комнаты и припала к кнопке лифта, прижимая платок к окровавленному лицу. Двери открылись, и из лифта вышел Джордж. Флорентина лишь заметила, как вытянулось его лицо. Она кинулась в кабину и стала лихорадочно стучать по кнопке. Джордж стоял и смотрел, как она плачет, пока двери не закрылись.

Выйдя на улицу, Флорентина поймала такси и поехала домой. Ричард уже ждал её в арке, с опущенной головой и печальный. Они быстро поднялись наверх, и только закрыв дверь, Флорентина наконец почувствовала себя в безопасности.

– Я люблю тебя, Ричард!

– И я люблю тебя, – обнял её Ричард.

– Мне не надо спрашивать, как отреагировал твой отец, – грустно произнесла Флорентина.

– Я никогда не видел его в такой ярости, – сказал Ричард. – Называл твоего отца лжецом, уродом, никчёмным выскочкой из польских иммигрантов. Он спрашивал меня, почему я не нашёл себе кого-то из своего окружения.

– И что ты ответил на это?

– Я сказал, что такого чудесного человека, как ты, не может заменить подружка из семей, принадлежащих к числу бостонских аристократов. И тут он окончательно вышел из себя.

Флорентина крепко держалась за Ричарда, пока тот говорил.

– Потом отец стал угрожать, что оставит меня без цента, – продолжил он. – Когда они поймут, что нам совершенно безразличны их деньги? Я попытался обратиться за поддержкой к матери, но даже она не смогла остановить отца. Он потребовал, чтобы она вышла из комнаты. Раньше он никогда так не обращался с моей матерью. Она плакала, но это только укрепило мою решимость. Я ушёл, не дав ему договорить. Боже, надеюсь, это не отразится на Виргинии и Люси! А что случилось с тобой?

– Отец ударил меня, – сказала Флорентина очень тихо, – впервые в жизни. Я думаю, он убьёт тебя, если увидит нас вместе. Ричард, дорогой, нам надо уезжать отсюда, пока он не нашёл тебя, – а здесь он начнёт искать в первую очередь. Я так напугана.

– Тебе нечего бояться, Флорентина. Мы уедем сегодня же вечером и как можно дальше отсюда, и к чёрту их обоих!

– Сколько времени тебе нужно на сборы? – спросила Флорентина.

– Нисколько. Я же не могу теперь вернуться домой. Упаковывайся ты, и мы уезжаем. У меня есть с собой сто долларов. Как насчёт того, чтобы выйти за человека, у которого есть только сто долларов?

– Наверное, для продавщицы универмага это предел мечтаний. И подумать только – я хотела роскошную свадьбу! Ты, должно быть, захочешь приданого? – поинтересовалась Флорентина, проверяя содержимое своей сумочки. – Вот, у меня есть двести двенадцать долларов и карточка «Америкен Экспресс»…

Флорентина уложилась за полчаса. Затем она написала письмо и положила его на столик у кровати.

Ричард вызвал такси. Флорентине понравилось, что в момент кризиса Ричард оставался спокойным и собранным. Ей стало немного легче.

– Айдлуайлд [19], – сказал Ричард, положив три сумки Флорентины в багажник.

В аэропорту они купили билеты до Сан-Франциско, выбрав город Золотых Ворот просто потому, что это была самая дальняя точка на карте Америки.

В семь тридцать самолёт «Суперконстеллэйшен-1049» авиакомпании «Америкен» вырулил на взлётно-посадочную полосу, чтобы начать семичасовой полёт.

Ричард помог Флорентине пристегнуть ремень.

– Ты хоть догадываешься, как я люблю тебя, мистер Каин?

– Думаю, что да, миссис Каин, – ответил он.

34

Авель и Джордж появились в квартире Флорентины на Пятьдесят седьмой улице через несколько минут после того, как она и Ричард выехали в аэропорт. Авеля уже мучила совесть: он жалел о том, что ударил дочь, не подумав, во что превратится его жизнь в отсутствие единственного ребёнка. Он только надеялся не опоздать, чтобы спокойным убеждением отговорить её от брака с этим мальчишкой Каином, и ради этого готов был на всё.

Они остановились перед дверью, и Джордж позвонил. Никто не ответил. Джордж опять нажал кнопку звонка, и они подождали ещё, потом Авель достал ключ, который Флорентина дала ему на всякий случай. Друзья осмотрели всю квартиру.

– Должно быть, она уехала, – сказал Джордж, заходя в спальню, где стоял Авель.

– Да, но куда? – спросил Авель и тут заметил конверт, адресованный ему, на столике рядом с кроватью. Он вспомнил, как в последний раз видел конверт рядом с кроватью, в которую никто не ложился…

Папа!

Прости меня, пожалуйста, что я покидаю тебя, но я люблю Ричарда и не оставлю его из-за твоей ссоры с его отцом. Теперь мы поженимся, и ты не сможешь нам помешать. Если ты попытаешься как-то навредить ему, помни, что ты навредишь и мне. Никто из нас не хочет возвращаться в Нью-Йорк, пока вы не закончите бессмысленную вражду между нашей семьёй и Каинами. Я люблю тебя сильнее, чем ты думаешь, и благодарна тебе за всё, что ты для меня сделал. Я молюсь, чтобы это не стало концом наших отношений, но, пока ты не изменишь свои взгляды, «не ищи ветра в поле – это бесполезно, его там уже нет».

Любящая тебя дочь Флорентина.

Авель опустился на кровать и протянул письмо Джорджу. Тот прочитал его и спросил:

– Могу я чем-нибудь помочь?

– Да, Джордж. Я хочу, чтобы моя дочь вернулась, даже если это означает, что мне придётся напрямую общаться с этим ублюдком Каином. Но я твёрдо уверен в одном: он постарается не допустить этого брака, на какие бы жертвы ему для этого ни пришлось пойти. Соедини меня с ним.

Джорджу понадобилось какое-то время, чтобы найти номер домашнего телефона Каина, – его не было в справочнике. Ночной охранник в банке «Лестер» сообщил Джорджу номер, когда тот сказал, что речь идёт о срочных семейных делах. Авель молча сидел на кровати с письмом Флорентины в руке и вспоминал, как ещё в детстве научил её этой старой польской пословице, – а теперь она аукнулась ему. Когда Джордж дозвонился, ему ответил мужской голос.

– Могу я поговорить с мистером Уильямом Каином? – спросил Джордж.

– Как вас представить?

– Авель Росновский, – ответил Джордж.

– Я посмотрю, у себя ли он, сэр.

– Похоже, дворецкий Каина. Пошёл его искать, – сообщил Джордж, передавая трубку Авелю. Авель ждал, барабаня пальцами по столику у кровати.

– Уильям Каин слушает.

– Это Авель Росновский.

– В самом деле? – Уильям говорил ледяным тоном. – И когда же вы со своей дочерью задумали устроить западню для моего сына? Не тогда ли, когда вам не удалось обрушить мой банк?

– Да не будьте же таким… – Авель взял себя в руки. – Я так же не хочу этого брака, как и вы. И не собирался отнимать у вас сына. Я только сегодня узнал о его существовании. Я люблю свою дочь сильнее, чем ненавижу вас, и не хочу терять её. Давайте встретимся и обсудим проблему.

– Нет, – отрезал Уильям. – Я уже как-то просил вас именно об этом, мистер Росновский, и вы очень ясно дали понять, где и когда вы готовы встретиться со мной. Я могу подождать до того момента, поскольку уверен: вы окажетесь там раньше меня.

– Что пользы в том, чтобы ворошить прошлое, Каин? Если вы знаете, где они, то мы могли бы попытаться остановить их. Вы ведь хотите того же. Или вас так заела собственная гордыня, что вы готовы безучастно смотреть, как ваш сын женится на моей дочери, вместо того чтобы помочь…

Телефон разъединился на слове «помочь». Авель закрыл лицо ладонями и заплакал. Джордж отвёз его назад в «Барон».

В эту ночь и на следующий день Авель всеми способами, которые только приходили ему в голову, пытался найти Флорентину. Он даже позвонил её матери, которая призналась, что дочь рассказывала ей о Ричарде Каине.

– По её словам, он очень милый мальчик, – добавила Софья со злостью.

– Ты знаешь, где они сейчас? – нетерпеливо спросил Авель.

– Да.

– Где?

– Ищи сам. – И ещё один разговор прервался.

Авель давал объявления в газеты и даже купил время на радио. Он пытался подключить к делу полицию, но там сказали, что могут сделать лишь циркулярный запрос, поскольку Флорентине уже пошёл двадцать второй год. О ней не было ни слуху ни духу. Наконец Авель вынужден был признать, что к тому времени, когда он найдёт её, она уже будет замужем за младшим Каином.

Он много раз перечитывал письмо дочери и решил, что не будет пытаться навредить мальчишке. Но отец – это другое дело. Он, Авель Росновский, на коленях умолял его, а этот ублюдок даже не стал слушать. Авель поклялся, что, как только подвернётся шанс, он расправится с Уильямом Каином раз и навсегда. Даже Джордж был обеспокоен силой страсти своего старого друга.

– Отменить поездку в Европу? – спросил он.

Авель совершенно забыл, что собирался сопровождать Флорентину в Европу по завершении её работы в «Блумингдейле» в конце этого месяца. Она должна была открывать два отеля «Барон»: один – в Эдинбурге и другой – в Каннах.

– Я не могу её отменить, – возразил Авель. – Придётся поехать и открыть отели самому, но, пока меня не будет, Джордж, найди Флорентину, но только так, чтобы она ничего не узнала. Она не должна думать, что я шпионю за ней; если узнает – не простит. Лучше действовать через Софью, но будь осторожен: она, конечно же, захочет выжать из ситуации максимум пользы для себя. Она уже рассказала Флорентине всё, что знала про Каина.

– Не хочешь оставить Осборну указания о том, что делать с акциями Каина?

– Пока нет. Сейчас не самое удачное время для того, чтобы покончить с Каином. Оставьте его в покое на какое-то время. Я всегда могу к нему вернуться, чтобы покончить с ним раз и навсегда. А пока сосредоточьтесь на поисках Флорентины.

Спустя три недели Авель открыл «Барон» в Эдинбурге. Отель был великолепен и стоял на холме, возвышавшемся над Северными Афинами. Всегда находилась какая-то мелочь, которая раздражала Авеля больше всего, когда он открывал новые отели, поэтому он тщательно следил, чтобы их не было. Нейлоновые ковры, которые электризовались и били током, комнатная прислуга, которую надо было ждать по сорок минут, или кровати, недостаточно просторные для толстых или высоких постояльцев.

Пресса моментально выяснила, что на церемонии не будет присутствовать дочь Чикагского Барона Флорентина, которая должна была открывать отель. Один из колумнистов «Санди Экспресс», питавшийся сплетнями, намекнул на раскол в семье и сообщил, что Авель потерял прежнюю живость и энергию. Авель неубедительно возражал, что ему уже за пятьдесят, а такой возраст не предполагает большой живости. Пресса осталась при своём мнении, и «Дейли Мейл» на следующий день поместила фотографию выброшенной в мусор бронзовой пластины с надписью:

Отель «Барон» в Эдинбурге.

Открыт

Флорентиной Росновской

17 октября 1957 года.

Потом Авель улетел в Канны. И здешний отель был великолепен, только на этот раз он смотрел на Средиземное море. Но ничто не могло отвлечь Авеля от мыслей о Флорентине. Ещё одна выброшенная в мусор пластина, теперь – на французском. Все церемонии ничего не значили без неё.

Авелю становилось страшно от мысли, что он больше никогда не увидит свою дочь. Чтобы скрасить одиночество, он спал и с очень дорогими женщинами, и с довольно дешёвыми. Ничего не помогало. Теперь единственным существом, которое он так любил, безраздельно владел сын Уильяма Каина. Франция стала Авелю неинтересна, и как только он закончил здесь неотложные дела, сразу же улетел в Бонн, где провёл завершающий тур переговоров об участке земли, на котором ему предстояло построить первый «Барон» в Германии. Он постоянно звонил Джорджу, но найти Флорентину пока не удавалось. Зато поступила тревожная новость относительно Генри Осборна.

– Он опять залез в большие долги на скачках, – сообщил Джордж.

– Я предупреждал его, что помогаю выпутаться в последний раз! Он стал совершенно бесполезным с тех пор, как потерял своё место в Конгрессе. Ладно, я сам займусь этой проблемой по возвращении.

– Он угрожает, – сказал Джордж.

– В этом нет ничего нового. Но я никогда не позволял ему доставлять мне неприятности. Передай ему, что в любом случае он должен дождаться меня.

– А когда ты собираешься назад? – спросил Джордж.

– Через три недели. Максимум – через четыре. Я собираюсь осмотреть площадки в Турции и в Египте. Хилтон уже начал там строиться, и я хочу посмотреть – почему. Кстати, Джордж, имей в виду: ты не сможешь мне дозвониться, как только самолёт сядет на Ближнем Востоке. Эти чёртовы арабы не научились разговаривать даже друг с другом, не говоря уже о гостях из других стран, поэтому я, как обычно, оставляю управление в твоих руках.

Авель провёл три недели, осматривая площадки под новые отели по всем арабским государствам. У него была куча советников и советчиков, большинство из них называли себя принцами, и каждый утверждал, что обладает большими связями и является ближайшим другом ключевого министра и даже – его дальним родственником. Причём всегда оказывалось, что это не тот министр. Единственное твёрдое заключение, к которому смог прийти Авель после двадцати одного дня в песках и на жаре без капли виски, заключалось в том, что если предсказания его советников относительно нефтяных запасов на Ближнем Востоке верны, то государствам Залива в долгосрочной перспективе понадобится большое количество отелей и группе «Барон» надо планировать своё расширение в этом направлении, чтобы не упустить момент.

Авелю удалось познакомиться с несколькими принцами и с их помощью подобрать ряд площадок для строительства отелей, но он так и не смог определить, у кого из этих принцев есть в руках реальные рычаги влияния на чиновников. Авель выступал против взяток, если они попадали не в те руки. По крайней мере, в Америке Генри Осборн всегда знал, какому чиновнику надо оказать особое внимание. Авель открыл небольшой офис в Бахрейне и оставил там своего представителя, которому строго указал на то, что группа «Барон» по всему арабскому миру ищет участки для отелей, а не знакомства с принцами или министерскими родственниками.

Авель вылетел в Стамбул, где сразу же нашёл прекрасное место для отеля с видом на Босфор, всего в ста метрах от английского посольства. Стоя на пустом участке земли, он вспоминал, когда же был здесь в последний раз. Потом сжал кулак и схватился за правое запястье: он снова слышал крики толпы и опять ощутил страх и дурноту, хотя с того момента прошло уже более тридцати лет.

Устав от путешествий, Авель вылетел домой в Нью-Йорк. Во время долгого полёта он не мог думать ни о чём, кроме Флорентины, и о том, нашёл ли её Джордж. Как всегда, Джордж встречал его в аэропорту у выхода из таможни. По выражению его лица ничего нельзя было понять.

– Какие новости? – спросил Авель, садясь на заднее сиденье «Кадиллака», пока водитель укладывал его багаж в машину.

– Есть плохие, есть хорошие, – сказал Джордж, нажимая кнопку. Стекло, разделявшее их и водителя, поднялось. – Флорентина поддерживает контакт с матерью. Она живёт в небольшой квартирке в Сан-Франциско.

– Замужем? – спросил Авель.

– Да.

Они оба помолчали.

– А что с мальчишкой Каином? – спросил Авель.

– Он нашёл работу в банке. Видимо, многие ему отказывали, поскольку он не закончил Гарвардскую школу бизнеса, а отец отказался замолвить за него словечко. Наконец он устроился кассиром в «Бэнк оф Америка». Это намного ниже, чем он мог рассчитывать при его квалификации.

– А Флорентина?

– Она работает помощником менеджера в магазине мод под названием «Изысканный Коламбус» – рядом с парком «Золотые ворота». Она сейчас пытается взять кредиты в нескольких банках.

– Почему? У неё проблемы? – встревоженно спросил Авель.

– Нет, она собирает капитал, чтобы открыть свой собственный магазин.

– Сколько ей нужно?

– Да всего тридцать четыре тысячи долларов, для залога при аренде небольшого здания в Ноб-Хилл.

Авель откинулся назад, размышляя над словами Джорджа, и его короткие пальцы забарабанили по стеклу.

– Проследи, чтобы она получила эти деньги, Джордж. Только пусть это выглядит как обычная банковская операция по предоставлению займа, и сделай так, чтобы нельзя было увидеть, что я имею к этому отношение. – Он продолжал барабанить по стеклу. – Пусть это останется строго между нами, Джордж.

– Как скажешь, Авель.

– И продолжай меня информировать о каждом её шаге, даже самом незначительном.

– А что насчёт него?

– Меня он не интересует, – сказал Авель. – Теперь давай плохие новости.

– Опять проблемы с Генри Осборном. Похоже, он задолжал повсюду; я совершенно уверен, что у него остался только один источник дохода – это ты. Он грозится рассказать, что ты одобрял взятки в ранний период, когда мы только создавали группу. Говорит, что у него сохранились все документы с первого дня, когда, как он утверждает, ты получил дополнительные выплаты после пожара «Ричмонда» в Чикаго, и что теперь его досье достигло десяти сантиметров в толщину.

– Я разберусь с ним утром, – сказал Авель.

Оставшуюся часть пути в Манхэттен Джордж посвятил тому, чтобы ввести Авеля в курс последних событий и рассказать о состоянии дел группы, которые шли нормально, за исключением потери «Барона» в Лагосе после очередного переворота. Но такое никогда особенно не беспокоило Авеля.

На следующее утро Авель встретился с Осборном. Тот выглядел постаревшим и усталым, его лицо было изрезано морщинами. Он ни слова не сказал о своём толстом досье.

– Мне нужны деньги, чтобы пережить сложный период, – сказал Генри. – Мне немного не повезло.

– Опять, Генри? Вам в вашем возрасте надо бы уже разбираться в делах получше. Вы – прирождённый неудачник, когда дело касается лошадей и женщин. Сколько вам нужно в этот раз?

– Десять тысяч на всё про всё.

– Десять тысяч! Вы что, решили, что у меня золотые прииски? В прошлый раз было только пять тысяч.

– Инфляция! – Генри попытался усмехнуться.

– Это – в последний раз, Генри, вы поняли меня? – сказал Авель. – Ещё раз придёте ко мне клянчить деньги, – и я вышвырну вас из совета директоров и оставлю без единого цента.

– Вы настоящий друг, Авель. Клянусь, я больше никогда не приду, обещаю: никогда! Благодарю вас, Авель! Вы не пожалеете о своём решении.

После ухода Осборна появился Джордж.

– Что случилось с Генри?

– Я в последний раз дал ему денег, – сказал Авель. – Сам не знаю, как такое получилось, но это стоило мне десяти тысяч долларов.

– Боже правый! Но ведь он придёт снова. Я бы заранее отложил на это деньги.

– Лучше бы ему не появляться, – сказал Авель, – потому что я уничтожу его. Неважно, какие услуги он оказал мне в прошлом, теперь мы квиты. Какие последние новости от Флорентины?

– Флорентина в порядке, но ты был прав насчёт Софьи: она регулярно, раз в месяц, ездит на побережье и встречается с ними обоими.

– Чёртова баба!

– Миссис Каин также пару раз приезжала к ним, – добавил Джордж.

– А сам Каин?

– Никаких признаков смягчения позиции.

– Эх, как же мы с ним похожи!

– Я открыл посредническую фирму в одном из банков Сан-Франциско, – продолжил Джордж. – Флорентина обратилась к тамошнему менеджеру по кредитам около недели назад. Для неё соглашение будет выглядеть как обычная банковская кредитная операция без каких-либо дополнительных бонусов. Более того, с неё взяли на полпроцента больше, так что у неё нет никаких причин для подозрений. Она никогда не узнает, что получила кредит под нашу гарантию.

– Спасибо, Джордж! Сделано безупречно. Ставлю десять долларов на то, что она выплатит кредит в течение двух лет и ей не нужен будет ещё один.

– Я готов поставить пять против одного, что именно так и будет! Так что поспорь лучше с Генри: он всегда проигрывает пари – настоящий говнюк!

Авель рассмеялся.

– Держи меня в курсе всех её дел, всех-всех.

35

После ознакомления с очередным ежеквартальным отчётом Тэда Коэна Уильяма беспокоило только одно: почему Авель Росновский так ничего и не делает с имеющимися у него немалыми активами банка «Лестер»? Уильям не мог не помнить, что у Росновского на руках всё ещё оставались шесть процентов акций и, получи он ещё два, он мог бы ввести в действие статью седьмую устава банка. Трудно было поверить в то, что Росновский всё ещё боялся правил КЦБ, особенно после того, как администрация Эйзенхауэра осталась на второй срок и не проявила никакого интереса к возобновлению расследования.

Коэн сообщал, что Генри Осборн опять попал в тяжёлое финансовое положение и Росновский вновь помог ему выкрутиться. Уильяму стало интересно: сколько же ещё это может продолжаться и что в Генри так привлекает Росновского? Можно ли было надеяться, что у Росновского достаточно собственных проблем и он не станет увеличивать их количество за счёт Уильяма Каина? В отчёте Коэна сообщалось о строительстве восьми новых отелей группы «Барон» по всему свету. «Барон» в Лондоне приносил одни убытки, а «Барон» в Лагосе не работал, все же остальные только набирали обороты. Уильям перечитал заметку в «Санди Экспресс», где говорилось о том, что Флорентина Росновская не участвовала в церемонии открытия «Барона» в Эдинбурге. Затем он закрыл досье и запер его в сейф. Пока водитель вёз его домой, он думал о своём сыне.

Уильям сожалел о том, что сорвался в самом начале разговора с Ричардом. Он не хотел, чтобы в его жизнь входила эта девчонка Росновская, но ему было жаль, что он отвернулся от единственного сына. Кэтрин умоляла Уильяма от имени сына, они долго и резко спорили – что в их семейной жизни случалось нечасто, – но так и не смогли прийти к единому мнению. Кэтрин прибегала к разным уловкам – от мягкого убеждения до слёз, но Уильяма, казалось, ничто не могло тронуть.

Виргиния и Люси тоже скучали без брата. «Теперь никто не критикует мои картины», – жаловалась Виргиния. Люси запиралась в ванной, открывала воду и писала секретные письма Ричарду, а тот не понимал, почему они какие-то сырые на ощупь. Никто в доме не смел упоминать имя Ричарда при Уильяме, но раскол в семье становился всё глубже.

Уильям старался проводить в банке как можно больше времени в надежде, что будет легче. Не помогало. Банк требовал от него всё больше сил и энергии, а ему сейчас был необходим отдых. За предыдущие два года он назначил шесть новых вице-председателей с намерением переложить на них часть своих обязанностей. Произошло ровно наоборот. Они создавали ему дополнительную нагрузку, требуя, чтобы решения принимал он, а самый яркий из них – Джейк Томас – уже выглядел наиболее вероятным кандидатом на пост председателя совета директоров банка, в случае, если Ричард не оставит эту девчонку Росновскую. Уильям вдруг обнаружил, что ему больше не интересно зарабатывать деньги ради денег. Наверное, с такой же проблемой столкнулся в своё время и Чарльз Лестер: у Уильяма теперь тоже не было сына, которому можно оставить состояние и пост председателя, и он вычеркнул Ричарда из своей жизни, переписал завещание и распустил фонд.

В год их серебряной свадьбы Уильям решил на время отпуска прокатиться с женой и дочерьми в Европу в надежде на то, что так они быстрее забудут Ричарда. На «Боинге-707» они вылетели в Лондон и остановились в «Ритце», пробудившем в Уильяме и Кэтрин много ярких воспоминаний об их первой поездке в Европу. Они совершили ностальгическое путешествие в Оксфорд, где показали Виргинии и Люси студенческий городок, а затем отправились в Стратфорд-он-Эйвон, чтобы посмотреть пьесу Шекспира: давали «Ричарда III» с Лоуренсом Оливье. Наверное, все они предпочли бы пьесу про короля с другим именем.

Возвращаясь из Стратфорда, они заехали в Хенли-он-Темз, где поженились Уильям и Кэтрин, которые рады были бы вновь остановиться в «Белл Инн», но там по-прежнему была только одна свободная комната. По дороге в Лондон Уильям и Кэтрин заспорили о том, как звали священника, который их обвенчал, – преподобный Тьюксбери или преподобный Дьюксбери. Но в одном они сошлись: новая крыша уже порядком обветшала.

Уильям нежно поцеловал Кэтрин, когда они ложились спать тем вечером.

– Те пятьсот фунтов – лучшая из всех моих инвестиций, – сказал он.

Через неделю, осмотрев все достопримечательности, которые должен увидеть респектабельный американский турист, а также и те, которые он обычно пропускает, они улетели в Италию. В Риме девушки выпили слишком много плохого итальянского вина и свалились в постели накануне дня рождения Виргинии, а Уильям съел слишком много итальянской пасты и потолстел килограмма на четыре. Все они были бы гораздо веселее, если бы могли поговорить на запретную тему о Ричарде. Виргиния в тот вечер плакала, и Кэтрин успокаивала её.

– Ну почему никто не скажет папе, что есть вещи более важные, чем гордость? – спрашивала Виргиния.

У Кэтрин не было ответа.

Когда они вернулись в Нью-Йорк, Уильям чувствовал себя посвежевшим, готовым вновь погрузиться в работу в банке. Свои четыре лишних килограмма он потерял за первые четыре дня.

Шли месяцы, и он чувствовал, как жизнь входит в привычную колею. Рутина исчезла, когда Виргиния, только что окончившая колледж «Свитбрайар», объявила, что собирается замуж за студента факультета права. Новость потрясла Уильяма.

– Она же ещё маленькая! – воскликнул он.

– Виргинии уже двадцать два, – возразила Кэтрин. – Она больше не девочка, Уильям. А как насчёт того, чтобы стать дедушкой? – прибавила она, уже жалея, что спросила.

– Что ты имеешь в виду? – ужаснулся Уильям. – Неужели Виргиния беременна? Не может быть!

– Боже правый, нет, конечно, – сказала Кэтрин, а затем добавила, как будто только сейчас вспомнила: – А вот у Ричарда и Флорентины родился ребёнок.

– Откуда ты знаешь?

– Ричард написал мне, – ответила Кэтрин. – Не настало ли время простить его, Уильям?

– Никогда! – сказал он и в ярости вышел из комнаты.

Кэтрин устало вздохнула: он даже не спросил, кто родился – мальчик или девочка.

Венчание Виргинии состоялось в церкви Святой Троицы в Бостоне прекрасным весенним утром в конце марта следующего года. Уильяму очень понравился Дэвил Телфорд, молодой юрист, с которым Виргиния собралась провести всю оставшуюся жизнь.

Она хотела, чтобы шафером был Ричард, и Кэтрин умоляла Уильяма пригласить сына на свадьбу, но тот упорно отказывался. Он бы и хотел согласиться, но знал, что Ричард ни за что не приедет без девчонки Росновской. В день свадьбы Ричард прислал сестре подарок и телеграмму. Уильям так и не разрешил зачитать телеграмму за праздничным столом.

КНИГА ШЕСТАЯ

36

Авель в одиночестве сидел за столом в своём кабинете на сорок втором этаже нью-йоркского «Барона» и ждал представителя избирательного фонда Кеннеди, который опаздывал уже на двадцать минут. Он нетерпеливо барабанил пальцами по столу, когда вошла секретарша.

– К вам мистер Винсент Хоган, сэр.

Авель вскочил на ноги.

– Заходите, мистер Хоган, – сказал он, похлопывая приятного на вид молодого человека по спине. – Как дела?

– Прекрасно, мистер Росновский. Извините, я опоздал, – произнёс посетитель с явно бостонским выговором.

– А я и не заметил. Хотите выпить, мистер Хоган?

– Нет, спасибо, мистер Росновский. Я стараюсь не пить, когда нужно встретиться за день с таким количеством людей.

– Вы совершенно правы. Но, надеюсь, вы не будете возражать, если я налью себе? Я не планирую большого количества встреч на сегодня.

Хоган рассмеялся, как человек, который знал, что его дело – выслушивать чужие шутки. Авель налил себе виски.

– Ну, и чем же я могу быть вам полезен, мистер Хоган?

– Видите ли, мистер Росновский, мы лелеем надежду, что партия опять может рассчитывать на ваше содействие.

– Мистер Хоган, как вы знаете, я всегда был демократом. Я поддерживал Франклина Рузвельта, Гарри Трумэна и Эдлая Стивенсона, хотя и не понимал половину из того, что говорил Эдлай.

Оба натянуто рассмеялись.

– Я также помогал моему старому другу Дику Дейли в Чикаго и поддержал Эдда Маски – сына польского иммигранта, когда он баллотировался в губернаторы Мэна ещё в 1954 году.

– Никто не спорит – вы были верным сторонником партии в прошлом, мистер Росновский, – сказал Винсент Хоган тоном, который показывал, что время светской болтовни прошло. – Мы также знаем, что демократы – и не в последнюю очередь конгрессмен Генри Осборн – оказывали вам в ответ дополнительные услуги. Не думаю, что мне следует вдаваться в подробности того малоприятного инцидента.

– Ну, это уже дела давно минувших дней.

– Согласен, – сказал Хоган. – И хотя большинство мультимиллионеров, сколотивших своё состояние самостоятельно, не хотели бы, чтобы к их жизни присматривались слишком тщательно, вы, уверен, понимаете, что мы должны быть особенно осторожны. Кандидат не может идти на риск, когда выборы практически на носу. Никсону на этом этапе президентской гонки очень бы понравился скандал.

– Мы прекрасно понимаем друг друга, мистер Хоган. Ну а теперь к делу. Как вы думаете, вклад какого размера я должен сделать в избирательную кампанию?

– Нам нужен каждый цент, который мы можем получить. – Хоган выговаривал слова отчётливо и неторопливо. – Никсон обеспечил себе поддержку по всей стране, и будет непросто провести в Белый дом нашего человека.

– Что же, я поддержу Кеннеди, если он поддержит меня. Вот и всё.

– Он будет рад поддержать вас, мистер Росновский. Мы все понимаем, что вы – оплот польского землячества, а сенатор Кеннеди знает о занятой вами смелой позиции относительно ваших соотечественников, которые всё ещё томятся в лагерях за «железным занавесом», – я уже не говорю о вашем доблестном участии в войне. Меня уполномочили сообщить вам, что кандидат уже согласился открыть ваш новый отель в Лос-Анджелесе во время своей поездки по стране в рамках президентской кампании.

– О, это хорошая новость!

– Кандидат также прекрасно знает о вашем желании, чтобы Польше был предоставлен статус наиболее благоприятствуемой нации.

– А разве мы не заслужили этого после того, что сделали во время войны? – Авель немного помолчал. – Ну а как насчёт остального?

– Сенатор Кеннеди обсуждает сейчас польско-американские отношения, и мы пока не встречали с его стороны возражений. Но он, естественно, не может окончательно сформулировать мнение, пока не станет президентом.

– Естественно. А двести пятьдесят тысяч долларов помогут ему принять решение? – спросил Авель.

Винсент Хоган ничего не ответил.

– Тогда пусть это будут двести пятьдесят тысяч долларов, – сказал Авель. – Деньги поступят на счёт фонда вашей избирательной кампании до конца недели. Даю слово.

Дело было сделано. Авель поднялся.

– Пожалуйста, передайте сенатору Кеннеди мои наилучшие пожелания и скажите ещё, что я очень надеюсь, что он будет следующим президентом США. Я всегда с презрением относился к Ричарду Никсону после его подлой кампании против Хелен Гааган Дуглас, к тому же у меня есть личные причины желать, чтобы Генри Кэббот Лодж не занял кресло вице-президента.

– Буду рад передать ваши слова, – сказал мистер Хоган, – и благодарю вас за непрекращающуюся поддержку Демократической партии и, в частности, её кандидата.

Бостонец протянул руку, и Авель пожал её.

– Не теряйте контакт со мной, мистер Хоган. Когда я даю такие деньги, то предполагаю отдачу от инвестиций.

– Я прекрасно это понимаю, – ответил Винсент Хоган.

Авель проводил гостя до лифта и, улыбаясь, вернулся в кабинет. Вновь появилась секретарь.

– Попросите зайти мистера Новака, – сказал Авель.

Через несколько минут в кабинет вошёл Джордж.

– Кажется, я справился с проблемой, Джордж.

– Поздравляю, Авель, я рад. Если Кеннеди станет следующим президентом, то твоя самая большая мечта осуществится. Как бы тобой гордилась Флорентина!

Авель улыбнулся, услышав имя дочери.

– Ты знаешь, что задумала эта юная бестия? Читал «Лос-Анджелес Таймс» на прошлой неделе, Джордж?

Джордж помотал головой, и Авель передал ему экземпляр газеты. Одна заметка была обведена красными чернилами. Джордж прочитал её вслух:

– «Флорентина Каин свой третий магазин открывает в Лос-Анджелесе. Она уже открыла два в Сан-Франциско и собирается до конца года открыть ещё один – в Сан-Диего. Магазины "Флорентина" становятся для Калифорнии тем же, чем для Парижа – магазины "Баленсиага"».

Джордж засмеялся и отложил газету.

– Заметку, скорее всего, написала она сама, – сказал Авель. – Не могу дождаться, когда она откроет магазин в Нью-Йорке. Могу поспорить: это случится лет через пять, максимум – через десять. На что спорим, Джордж?

– Если помнишь, я не стал спорить и в первый раз, а то проиграл бы тебе десять долларов.

Авель поднял глаза и произнёс гораздо тише:

– Тебе не кажется, что она придёт посмотреть, как сенатор Кеннеди открывает «Барон» в Лос-Анджелесе, Джордж? Как ты думаешь, она сможет?

– Нет, если и младший Каин не получит приглашения.

– Никогда! Этот мальчишка Каин – ничтожество. Я всё прочитал в твоём последнем отчёте, Джордж. Он ушёл из «Бэнк оф Америка», чтобы работать с Флорентиной, – даже не смог удержаться на хорошем месте, а теперь хочет спрятаться в тени её успеха.

– Ты что-то читаешь через строчку, Авель. Ты прекрасно знаешь, что всё не так. Я же ясно изложил все обстоятельства. Он отвечает теперь за финансы, а Флорентина управляет магазинами, и это идеальное партнёрство. Не забывай, что один крупный банк предлагал Каину хорошую должность, но Флорентина упросила его помочь ей: она больше не могла заниматься финансами самостоятельно. Авель, тебе придётся смириться с фактом, что их брак удачен. Я знаю, тебе это трудно переварить, но почему бы тебе не перестать петушиться и не познакомиться с её мужем?

– Ты – мой самый близкий друг, Джордж. Никто на свете не посмел бы говорить со мной так. И никто лучше тебя не знает, почему я не могу пойти на уступки, до тех пор, пока этот ублюдок Каин не покажет свою готовность встретиться со мной. Я не стану больше ползать перед ним на коленях, покуда он жив и следит за мной!

– А если первым умрёшь ты, Авель?

– Значит, я проиграю, и всё останется Флорентине.

– Но ты же говорил, что она ничего не получит, и собирался переписать завещание в пользу своего внука.

– А я не смог, Джордж. Когда пришло время подписывать документы, я просто не смог. Чёрт возьми, ему, в конце концов, и так достанутся оба наших состояния!

Авель достал из кармана бумажник, вынул оттуда несколько старых фотографий Флорентины, нашёл среди них одну свежую – со своим внуком – и протянул её Джорджу.

– Симпатичный малыш, – сказал Джордж.

– Конечно. Он же вылитая копия матери.

– Ты неисправим, Авель, – засмеялся Джордж.

– Как, по-твоему, они его зовут?

– Что ты имеешь в виду? – спросил Джордж. – Ты прекрасно знаешь, как его имя.

– Я имею в виду – как они его зовут между собой?

– Откуда мне знать?

– Узнай. Для меня это важно.

– И как мне это сделать? – спросил Джордж. – Пустить за ними слежку, когда они гуляют с коляской по парку «Золотые ворота»? Ты дал чёткие указания: Флорентина не должна узнать, что ты интересуешься ею. Лучше скажи, что ты будешь делать с акциями «Лестера»? Питер Парфит проявляет большой интерес к продаже своего пакета в два процента, но я бы не стал доверять переговоры Генри. Если в сделке участвуют эти двое, то к ней может подключиться кто угодно.

– Сейчас я ничего не буду делать. Я ненавижу Каина, но не хочу, чтобы с ним что-то стряслось до тех пор, пока я не буду знать, что выборы выиграл Кеннеди. Поэтому до поры до времени я оставлю всё как есть. Если Кеннеди проиграет, то я куплю два процента у Парфита, и мы запустим план, о котором уже говорили. И не думай больше о Генри. Я вычеркнул его из досье на Каина. Впредь я буду заниматься этим делом сам.

– И всё-таки я беспокоюсь, Авель. Он задолжал половине букмекерских контор в Чикаго, и я не удивлюсь, если он с минуты на минуту появится в Нью-Йорке и опять будет попрошайничать.

– Генри не появится здесь. В прошлый раз я ясно дал ему понять, что он больше не получит у меня ни цента. А если он придёт и опять будет просить, то потеряет место в совете директоров и свой единственный источник дохода.

– Вот это беспокоит меня ещё больше, – сказал Джордж. – А предположим, что он придёт за деньгами прямо к Каину?

– Это невозможно, Джордж. Генри ненавидит Каина ещё больше, чем я, и тому есть причины.

– Как ты можешь быть так уверен в этом?

– Мать Уильяма Каина была женой Генри, и после её смерти молодой Каин вышвырнул отчима из своего дома.

– Боже, где ты раздобыл эту информацию?

– Нет того, чего бы я не знал об Уильяме Каине, – сказал Авель. – И, кстати, о Генри тоже. Я знаю о Каине абсолютно всё, начиная с того, что мы родились с ним в один день, и могу поставить на кон свою здоровую ногу, что Каин тоже знает обо мне всё. Поэтому мы до поры до времени должны быть осторожны. Но тебе нечего бояться, что Генри переметнётся на другую сторону. Он скорее умрёт, чем признается, что его настоящее имя – Витторио Тосна и что он отсидел срок в тюрьме.

– Боже, а Генри знает, что тебе это известно?

– Нет, не знает. Я всегда держал это при себе, Джордж. Ведь если человек может когда-нибудь угрожать тебе, то следует больше держать в рукаве и меньше – в руке. Я никогда не доверял Генри, с тех пор как он предложил мне надуть страховую компанию «Грейт Вестерн», – он тогда работал на неё. Согласен – он сделал для меня много полезного в прошлом, но я уверен – он не создаст мне проблем в будущем, потому что без директорского оклада он утром проснётся нищим. Так что забудь о Генри и давай займёмся чем-нибудь более интересным. Какова реальная дата окончания работ по «Барону» в Лос-Анджелесе?

– Середина сентября.

– Отлично. За шесть недель до выборов. Когда Кеннеди откроет отель, новость об этом попадёт на первые полосы газет.

37

Когда Уильям вернулся в Нью-Йорк после конференции банкиров в Вашингтоне, он увидел адресованное ему послание с просьбой немедленно войти в контакт с Тэдом Коэном. Уильям довольно давно уже не общался с Коэном, поскольку Авель Росновский не создавал для него никаких серьёзных проблем со времени их телефонного разговора накануне свадьбы Ричарда и Флорентины три года назад. С тех пор Росновский не пытался ни покупать, ни продавать акции банка. И тем не менее Уильям тут же позвонил Коэну, испытывая некоторую тревогу. Юрист сказал, что наткнулся на информацию, которую не хотел бы сообщать по телефону. Уильям попросил его зайти в банк в любое удобное время.

Тэд Коэн прибыл через сорок минут, и Уильям внимательно выслушал его, не перебивая.

Когда Коэн закончил свой доклад, Уильям сказал:

– Ваш отец никогда не одобрил бы такие коварные методы.

– Ваш тоже, – ответил Коэн, – но им не приходилось иметь дело с такими, как Авель Росновский.

– А почему вы думаете, что план сработает?

– Вспомните дело Шермана Адамса и Бернарда Голдфайна [20] речь там шла о тысяче шестистах сорока двух долларах в основном в виде оплаты счетов за гостиницу и шубы из меха викуньи, но какой ад разверзся тогда! Мы знаем, что мистер Росновский метит куда выше. Поэтому свалить его будет легче.

– И сколько это будет мне стоить?

– Двадцать пять тысяч долларов максимум, но я попытаюсь скостить цену сделки.

– А как я могу быть уверен, что Росновский не узнает, что я лично к этому причастен?

– В качестве посредника выступит третье лицо, которое не будет знать даже вашего имени.

– Ну а если удастся добыть требуемое, что вы порекомендуете делать дальше?

– Вы направите все подробности в офис сенатора Кеннеди, и я гарантирую, что это положит конец амбициозным планам Росновского раз и навсегда, поскольку в момент, когда пошатнётся доверие к нему, он станет стреляным патроном и не сможет воспользоваться статьёй седьмой, даже если получит восемь процентов «Лестера».

– Возможно, – если Кеннеди станет президентом, – сказал Уильям. – Но что если выборы выиграет Никсон? Он на голову опережает соперника по результатам опросов, и я бы сказал, что его шансы предпочтительнее. Вы можете себе представить, что Америка когда-нибудь изберёт в Белый дом католика? Я – не могу, но, с другой стороны, инвестиция в двадцать пять тысяч долларов не так уж и велика, если появляется серьёзный шанс покончить с Авелем Росновским раз и навсегда и обеспечить спокойствие банку.

– Если Кеннеди станет президентом…

Уильям выдвинул ящик стола, вынул чековую книжку, на которой было написано «личный счёт», и выписал цифры. Два, пять, ноль, ноль, ноль.

38

Предсказание Авеля, что открытие сенатором Кеннеди отеля «Барон» попадёт на первые полосы каждой газеты, оправдалось лишь частично, поскольку в тот день кандидату в президенты надо было появиться ещё на десятке мероприятий в Лос-Анджелесе, а также принять участие в теледебатах с Никсоном вечером следующего дня. И, тем не менее, открытие последнего по времени «Барона» достаточно широко освещалось в прессе, а Винсент Хоган заверил Авеля в частном порядке, что Кеннеди не забыл о его небольшой просьбе.

Магазин Флорентины находился всего в нескольких сотнях метров от отеля, но отец и дочь так и не встретились.

Уильям следил за результатами голосования в тиши своего кабинета на Шестьдесят восьмой улице. После подведения итогов голосования в Иллинойсе стало понятно, что дело сделано и Кеннеди избран президентом. Уильям снял трубку телефона и набрал номер Тэда Коэна.

Говорил он мало.

– Двадцать пять тысяч долларов оказались мудрой инвестицией, Тэд. Проследите теперь, чтобы Росновскому жизнь мёдом не казалась. Но ничего не предпринимайте до его отъезда в Турцию.

Авель получил приглашение на один из балов, которые Кеннеди давал по случаю инаугурации в Вашингтоне. Разделить с ним эту честь он хотел бы пригласить только одного человека на свете, но понимал, что Флорентина никогда не согласится идти с ним, пока не убедится, что старая вражда между ним и отцом Ричарда прекращена. Поэтому пришлось идти одному.

Пришлось также отложить на несколько дней поездку в Турцию: он не мог позволить себе пропустить инаугурационные торжества, в то время как дату открытия стамбульского «Барона» легко мог перенести.

Авель взял с собой синий костюм, сшитый специально по этому поводу, зарезервировал президентские апартаменты в вашингтонском «Бароне» и на следующий день слушал, как молодой энергичный президент произносит инаугурационную речь, полную надежд и обещаний светлого будущего:

«Факел был передан новому поколению американцев, рождённых в этом столетии, закалённых войной, дисциплинированных трудным и горьким миром…

Не спрашивайте, что страна может сделать для вас, – спросите, что вы можете сделать для своей страны!»

Присутствующие поднялись как один, и никто не обратил внимания на снег, которому не удалось подмочить великолепную риторику Джона Кеннеди.

Авель вернулся в вашингтонский «Барон» в приподнятом настроении. Он принял душ и переоделся к обеду, надев белую бабочку и фрак, также сшитый специально по этому случаю. Авель осмотрел в зеркале свою располневшую фигуру и вынужден был признать, что он неподходящий манекен для демонстрации портновского мастерства, хотя его портной сделал всё, что мог в данных обстоятельствах. За последние три года для Авеля пришлось шить три новых костюма, и каждый – всё большего размера. Флорентина бы так отругала его за эти «лишние сантиметры»! И почему его мысли всё время возвращаются к Флорентине?

Всего в Вашингтоне было устроено семь инаугурационных балов, и тот, на который пригласили Авеля, проводился в вашингтонском Арсенале. Росновского посадили за стол с польскими демократами из Чикаго и Нью-Йорка. Им было что праздновать: Эдмунд Маски прошёл в Сенат, а десятерых польских демократов избрали в Конгресс. Никто не вспоминал, что ещё два депутата-поляка были избраны от республиканцев. Авель провёл весёлый вечер со старыми друзьями. Все спрашивали про Флорентину.

Обед был прерван появлением Джона Кеннеди и его красавицы жены Жаклин. Они пробыли пятнадцать минут, поговорили со специально отобранными людьми и поехали дальше. Авель не смог пообщаться с президентом, хотя встал из-за стола и занял стратегически важное место на его пути, но ему удалось переброситься словами с Винсентом Хоганом, шедшим за Кеннеди в его свите.

– Мистер Росновский, какая неожиданная встреча! – Хоган взял Авеля за руку и быстро отвёл его за большую мраморную колонну.

– Не могу долго говорить, мистер Росновский, поскольку я должен следовать за президентом, но ждите, и мы вам позвоним в самое ближайшее время. Президенту в данный момент приходится осуществлять много новых назначений.

– Естественно.

– Но я надеюсь, – продолжал Хоган, – что в вашем случае всё будет подтверждено в конце марта – начале апреля. Могу я первым поздравить вас, мистер Росновский? Убеждён, вы будете хорошо служить президенту.

Авель смотрел, как Винсент Хоган буквально бегом рванул к выходу, чтобы не отстать от свиты президента, которая уже садилась в кавалькаду лимузинов.

– Интересно, чему ты радуешься? – спросил один из его польских друзей, когда он вернулся за столик и попытался расправиться с жёстким стейком, который никогда не подали бы в «Бароне». – Неужели Кеннеди пригласил тебя поработать государственным секретарём?

Все рассмеялись.

– Нет, но он сказал мне, что апартаменты в Белом доме не идут ни в какое сравнение с номерами в «Баронах».

На следующее утро перед вылетом в Нью-Йорк Авель посетил польскую церковь иконы Матери Божьей Ченстоховской, что заставило его вспомнить об обеих Флорентинах. В аэропорту Вашингтона царил хаос, и Авель прибыл в нью-йоркский «Барон» на три часа позже, чем планировал. Джордж присоединился к нему за столом во время обеда и понял, что всё идёт хорошо, когда Авель заказал магнум [21] «Дом Периньона».

– Празднуем весь вечер, – сказал Авель. – Я встретился с Хоганом, и он сообщил мне, что назначение состоится через несколько недель. Официальное заявление будет сделано вскоре после моего возвращения с Ближнего Востока.

– Поздравляю, Авель! Не знаю, кто был бы достойнее тебя.

– Спасибо, Джордж. Кстати, могу заверить, что награда ждёт тебя не на небесах, а раньше, ибо, как только обо всём объявят официально, я назначу тебя исполняющим обязанности президента группы «Барон» на время моего отсутствия.

– И на сколько ты уезжаешь в этот раз, как думаешь?

– Всего на три недели. Хочу убедиться, что эти арабы не ограбили меня до нитки, а потом улечу в Турцию, чтобы открыть «Барон» в Стамбуле. И ещё по пути заеду в Лондон и Париж.

Авелю пришлось провести три лишних дня в Лондоне, чтобы разобраться в проблемах отеля с управляющим, который во всём винил английские профсоюзы. Лондонский «Барон» оказался одной из немногих ошибок Авеля, и он до сих пор не мог понять, почему отель постоянно приносит убытки. Он бы закрыл его, но группа «Барон» должна была присутствовать в столице Великобритании, и потому он уволил очередного управляющего и сделал новые назначения.

Париж являл собой разительный контраст по сравнению с Лондоном. Здешний отель был одним из самых прибыльных в Европе, и его любимым. Убедившись, что на бульваре Распай всё организовано прекрасно, Авель провёл в Париже два дня и улетел на Ближний Восток.

Теперь у него были площадки для застройки в пяти государствах Залива, но реально строился только один «Барон» – в Эр-Рияде. Будь Авель помоложе, он остался бы на Ближнем Востоке на пару лет и разобрался с арабами. Но он не выносил жару, песок и отсутствие возможности заказать виски, когда захочется. Столь же сильную неприязнь вызывало у него и местное население. Авель препоручил всё заботам молодого вице-президента группы, которому сказал, что ему будет позволено вернуться к неверным в Америку только в том случае, если он добьётся успеха с благословенным и святым народом Ближнего Востока, а сам улетел в Турцию.

За последние годы Авель бывал в Турции несколько раз, инспектируя строительство стамбульского «Барона». Он с нетерпением ждал открытия своего отеля в стране, которую когда-то покинул, чтобы начать новую жизнь в Америке.

Распаковывая вещи в очередных президентских апартаментах, Авель обнаружил кучу разных приглашений. Целое созвездие любителей халявы прислали их ему в расчёте на то, что он, в свою очередь, пригласит их на церемонию открытия отеля. Однако два приглашения оказались приятным сюрпризом для Авеля, и поступили они от людей, которых халявщиками назвать было никак нельзя, поскольку это были послы Великобритании и Соединённых Штатов. Приглашение в английское посольство было особенно соблазнительным, поскольку последний раз внутри этого здания он был почти сорок лет назад.

В тот вечер Авель ужинал в компании сэра Бернарда Берроуза, посла её величества в Турции. К его удивлению, его посадили по правую руку от супруги посла, – этой чести Авель раньше не удостаивался никогда и ни в каком посольстве. Когда ужин закончился, то в соответствии со старинной английской традицией дамы покинули столовую, а мужчины остались одни, закурили сигары и смаковали кто портвейн, кто коньяк. Авеля пригласили составить компанию американскому послу Флетчеру Уоррену в кабинете сэра Бернарда. Сэр Бернард попрекнул своего американского коллегу за то, что тот не поторопился и не пригласил Чикагского Барона первым.

– Ну, вы, англичане, всегда отличались напором, – заметил Флетчер Уоррен.

– Скажу про американцев только одно, – парировал сэр Бернард. – Вы никогда не признаёте себя разгромленными.

Американский посол поднял свой бокал.

– За Авеля Росновского! – произнёс он.

Сэр Бернард также поднял свой бокал.

– Насколько я понимаю, поздравления уместны, – прибавил он.

Авель покраснел и торопливо оглянулся на Флетчера Уоррена в надежде, что тот поможет ему выкрутиться.

– О, неужели я раскрыл чужой секрет, Флетчер? – сэр Бернард обернулся к американскому послу. – Вы же сказали мне, что всем уже известно о назначении.

– Конечно, это известно всем, – подтвердил Флетчер Уоррен. – И не в последнюю очередь потому, что все знают о том, как британцы умеют хранить секреты.

– Так вот почему вам понадобилась такая чёртова пропасть времени, чтобы заметить, что мы воюем с немцами! – съязвил сэр Бернард.

– Но в итоге мы вступили в войну и обеспечили победу.

– И славу, – прибавил сэр Бернард.

Американский посол рассмеялся.

– Мне сказали, что официальное сообщение будет сделано через несколько дней.

Оба джентльмена посмотрели на Авеля, который сидел молча.

– Можно будет мне первому поздравить вас, ваше превосходительство? – поинтересовался сэр Бернард. – Я желаю вам удачи на новом посту.

Авель покраснел, услышав слова, которые вот уже несколько месяцев каждое утро говорил своему отражению в зеркале.

– Вам придётся привыкать к тому, что к вам будут обращаться «ваше превосходительство», – продолжал английский посол, – а также к куче ещё менее приятных вещей, особенно ко всем этим чёртовым приёмам, которые вам придётся посещать. Если у вас уже есть проблемы с весом, то они – ничто по сравнению с теми, которые будут у вас по окончании срока пребывания в должности.

Американский посол улыбнулся.

– Могу только присоединиться к пожеланиям успеха. Когда вы в последний раз были в Польше? – спросил он.

– Я был дома с коротким визитом несколько лет назад, – ответил Авель. – И всё время хочу вернуться.

– Что ж, вы вернётесь триумфально, – заметил Флетчер Уоррен. – Вы видели наше посольство в Польше?

– Нет, не видел, – признался Авель.

– Неплохое здание, – сказал сэр Бернард. – Оно напомнит вам о том, что колониальный стиль установился в Европе только после Второй мировой войны. Но еда отвратительна. Полагаю, вам надо будет с этим что-то делать. Боюсь, у вас не будет другого выхода, кроме как построить отель «Барон» в Варшаве. Говорю вам как посол: это минимум, которого они могут ждать от старого поляка.

Авель сидел радостный и смеялся незатейливым шуткам сэра Бернарда. Он понял, что выпил слишком много портвейна, и чувствовал себя легко и непринуждённо. Он не мог дождаться возвращения в Америку, чтобы сообщить Флорентине, что его назначение вот-вот станет свершившимся фактом. Она будет так горда за него. Авель решил, что по возвращении в Нью-Йорк тут же вылетит в Сан-Франциско и всё уладит. Он заставит себя полюбить этого мальчишку Каина. Кстати, надо перестать называть его мальчишкой Каином. Да, а как его зовут – Ричард? Ну да, Ричард. Авель принял решение и сразу почувствовал облегчение.

После того как трое джентльменов вернулись в зал к дамам, Авель тронул британского посла за плечо.

– Мне пора возвращаться, ваше превосходительство.

– В свой «Барон»? Позвольте мне проводить вас к машине, дорогой друг.

Супруга посла пожелала Авелю доброй ночи.

– Спокойной ночи, леди Берроуз, и благодарю за прекрасный вечер.

– Мне не полагается знать об этом, но я поздравляю вас с новым назначением. Вам, наверное, очень приятно будет вернуться в страну, где вы родились, в качестве главного представителя своей новой родины?

– Да, это так, – просто ответил Авель.

Сэр Бернард проводил его по мраморным ступеням английского посольства к машине. Водитель открыл дверцу.

– Доброй ночи, Росновский, – сказал сэр Бернард, – и желаю вам удачи в Варшаве. Кстати, как вам понравилась наша кухня, – вы ведь впервые были в английском посольстве?

– Нет, это уже второй раз.

– Вы уже бывали здесь?!

– Да, но когда я был здесь в последний раз, меня кормили на кухне, и еда была такая вкусная, какой я не ел много лет.

Авель улыбнулся, садясь в машину. По лицу сэра Бернарда было видно, что он не знает, верить гостю или нет.

Авель уже завтра улетел бы в Америку, но ему ещё предстоял ужин с Флетчером Уорреном вечером следующего дня.

Ужин у американского посла оказался очередным приятным мероприятием. Авеля заставили рассказать, как так случилось, что его однажды накормили в английском посольстве. Слушая его историю, все смотрели на него с удивлением и восхищением. Авель не был уверен в том, что ему поверили, когда он рассказывал, как чуть было не лишился руки, но всем очень понравился серебряный браслет, и в тот вечер к нему несколько раз обращались со словами «ваше превосходительство».

На следующий день Авель поднялся рано и был готов к возвращению домой. «DC-8» вылетел в Белград, где его задержали на шестнадцать часов, которые потребовались для починки самолёта, – Авелю сказали, что что-то случилось с шасси. Он сидел в зале ожидания и потягивал совершенно непригодный для питья югославский кофе. Наконец самолёт взлетел, но только для того, чтобы сесть в Амстердаме. На этот раз пассажиров попросили пересесть в другой лайнер.

В итоге, когда Авель прибыл в «Айдлуайлд», оказалось, что он провёл в пути тридцать шесть часов. Он так устал, что едва передвигал ноги. Пройдя таможенный контроль, Авель увидел приближающуюся к нему толпу репортёров; отовсюду доносились щелчки затворов фотоаппаратов и мелькали вспышки блицев. Он сразу же улыбнулся, подумав, что официальное заявление о его назначении американским послом в Польше уже сделано. Он выпрямился как мог и с достоинством пошёл вперёд, тщательно скрывая свою хромоту.

Вдруг Авель заметил смертельно бледного Джорджа. У него упало сердце, когда он вышел в зал и репортёр не спросил его о том, как он чувствует себя в качестве первого американского поляка, назначенного послом в Варшаву, а выкрикнул:

– Что вы можете сказать по поводу обвинений в ваш адрес?

Фотоаппараты продолжали мигать вспышками, а вопросы посыпались градом:

– Справедливы ли выдвинутые против вас обвинения, мистер Росновский?

– Сколько вы на самом деле заплатили конгрессмену Осборну?

– Вы отрицаете обвинения?

– Вы вернулись в Америку, чтобы предстать перед судом?

Репортёры записывали ответы Авеля, хотя он ничего не говорил.

– Вытащи меня отсюда! – крикнул Авель поверх голов.

Джордж протиснулся к другу, схватил его за руку и потащил сквозь толпу к машине. Сев в поджидавший его «Кадиллак», Авель пригнулся и закрыл лицо рукой, а фотокорреспонденты всё снимали и снимали. Джордж приказал водителю немедленно трогаться.

– В отель «Барон», сэр?

– Нет, в бывшие апартаменты мисс Росновской на Пятьдесят седьмой улице, – велел Джордж.

– Почему? – спросил Авель.

– Потому что «Барон» кишит репортёрами.

– Ничего не понимаю! – воскликнул Авель. – В Стамбуле меня принимали как без пяти минут посла, а по возвращении домой я оказываюсь преступником. Чёрт возьми, что происходит, Джордж?

– Ты хочешь услышать историю от меня или дождёшься встречи с адвокатом? – спросил Джордж.

– А кого ты нанял защищать мои интересы?

– Траффорда Джилкса, лучшего адвоката Америки.

– И самого дорогого.

– Не думаю, что тебе следует беспокоиться о деньгах в такой момент, Авель.

– Ты прав, Джордж, извини. Где он сейчас?

– Я оставил его в суде, но он сказал, что приедет к нам, как только закончит.

– Нет, я не могу ждать так долго. Ради Бога, обрисуй мне ситуацию. Рассказывай всё самое неприятное.

Джордж глубоко вздохнул.

– Подписан ордер на твой арест, – сообщил он.

– В чём меня обвиняют?

– В подкупе государственных служащих.

– Но я никогда в жизни не контактировал с государственными чиновниками напрямую, – запротестовал Авель.

– Я знаю, но, кажется, это дело рук Генри Осборна, который утверждает, что делал всё с твоего ведома и по твоему поручению.

– О боже! – воскликнул Авель. – И зачем только я нанял этого человека?! Я думал лишь о нашей совместной ненависти к Каину и не обращал никакого внимания на всё остальное. Но всё-таки я с трудом верю, что это Генри, – ведь он подставляет и себя.

– Генри исчез, – сказал Джордж, – а все его долги внезапным и загадочным образом оказались оплаченными.

– Уильям Каин, – произнёс Авель сквозь стиснутые зубы.

– У нас нет ничего, что показывало бы в этом направлении, – возразил Джордж. – У нас нет доказательств, что он вообще в этом хоть как-то замешан.

– Да кому нужны доказательства? Расскажи мне, как властям удалось получить всё это?

– Мы пока не знаем подробностей, – сказал Джордж. – Похоже, что в министерство юстиции в Вашингтоне пришёл пакет с досье без обратного адреса.

– С нью-йоркским штемпелем?

– Нет, из Чикаго.

Авель немного помолчал.

– Генри не мог отправить им этот пакет, – сказал он наконец. – Это бессмысленно.

– Почему ты в этом так уверен?

– Ты же сказал, что все его долги оплачены, а министерство юстиции никогда не заплатит такие деньги, если только речь не идёт о преступнике масштаба Аль Капоне. Генри, должно быть, продал досье кому-то ещё. Но кому? В одном мы можем быть уверены: он никогда не передал бы информацию Каину напрямую.

– Напрямую? – переспросил Джордж.

– Напрямую, – повторил Авель. – Возможно, он продал её окольным путём. Каин мог найти посредника, чтобы провернуть всю сделку, если узнал, что долги Генри растут, а букмекеры угрожают ему.

– Возможно, дело обстоит именно так, Авель. Но давай не будем делать поспешных выводов. Подождём, что скажет адвокат.

«Кадиллак» остановился у входа в апартаменты Флорентины, которые Авель оставил за собой и поддерживал внутри образцовый порядок в надежде, что дочь когда-нибудь вернётся. Джордж открыл дверь, и они вошли в квартиру вместе с присоединившимся к ним Траффордом Джилксом. Когда они сели, Джордж налил Авелю большую порцию виски, тот выпил всё одним глотком и протянул стакан, чтобы Джордж налил ему ещё.

– Рассказывайте мне всё, мистер Джилкс, даже самое плохое, и давайте будем разбираться.

– Выражаю свои сожаления, мистер Росновский, – начал адвокат. – Мистер Новак рассказал мне про Варшаву.

– С этим теперь покончено, так что нужно забыть насчёт «вашего превосходительства». Можете быть уверены, что, если Винсента Хогана спросят обо мне, он даже не вспомнит моё имя. Итак, мистер Джилкс, что мне предъявляют?

– Вас обвиняют по семнадцати эпизодам коррупции и дачи взяток государственным чиновникам в четырнадцати штатах. Я предварительно договорился в министерстве юстиции, что вас арестуют завтра утром в этих апартаментах, но возражений против вашего освобождения под залог не последует.

– Очень мило, – сказал Авель, – но что если они смогут доказать обвинения?

– О, они могут доказать лишь некоторые эпизоды, – произнёс Траффорд Джилкс совершенно бесстрастным голосом, – но пока Генри Осборн где-то прячется, им будет трудно обвинить вас по большинству из них. Но вам придётся впредь жить, смирившись с тем фактом, что вашей репутации нанесён серьёзный удар – вне зависимости от того, будете вы признаны виновным или нет.

– Я это и сам прекрасно вижу, – сказал Авель, глядя на свою фотографию на первой полосе вчерашней «Дейли Ньюз». – Прошу вас, мистер Джилкс, найдите того, кто купил это чёртово досье у Генри Осборна! Засадите за работу столько человек, сколько нужно. Меня не волнуют затраты. Найдите, кто это сделал, и найдите быстро, потому что, если это Уильям Каин, я уничтожу его раз и навсегда!

– Не увеличивайте количество своих проблем, достаточно и тех, которые уже стоят перед вами, – сказал Траффорд Джилкс. – Вы уже и так погрузились в них по колено.

– Не волнуйтесь. Я покончу с Каином по закону и честно.

– Послушайте меня внимательно, мистер Росновский. Забудьте на время об Уильяме Каине и подумайте о предстоящем процессе, потому что это будет самым главным событием в вашей жизни, если вы, конечно, не предпочитаете отсидеть следующие десять лет в тюрьме. Ну а сегодня вечером вам вряд ли остаётся иной выбор, кроме как отправиться в постель и немного поспать. А я тем временем подготовлю небольшое заявление для прессы, в котором опровергну все обвинения и сообщу, что у нас есть подробные объяснения каждого эпизода, которые полностью доказывают вашу невиновность.

– А у нас есть такие? – спросил Джордж с надеждой в голосе.

– Нет, – ответил Джилкс, – но это даст мне немного дополнительного времени на размышления, а оно нам сейчас очень нужно. Когда мистер Росновский получит шанс ознакомиться со списком имён, я не удивлюсь, если обнаружится, что он никогда не встречался с этими людьми лично. Возможно, что мистер Осборн действовал как посредник, не открывая мистеру Росновскому всей картины. Тогда моя работа будет состоять в том, чтобы доказать, что Осборн превышал свои полномочия. И пожалуйста, Росновский, если вы встречались с кем-то из людей в списке – ради бога, дайте мне знать, потому что можете не сомневаться: министерство юстиции вызовет их в суд в качестве свидетелей против вас. Но мы подумаем об этом завтра. А сейчас отправляйтесь в постель и засните. Вас, наверное, вымотала дорога.

В восемь тридцать утра Авель был без шума арестован в апартаментах дочери и доставлен в Федеральный окружной суд Южного округа Нью-Йорка. Яркие витрины магазинов, украшенные ко дню святого Валентина, заставили Авеля сильнее ощутить одиночество. Джилкс надеялся, что его манёвры позволят сохранить всё в тайне, но когда Авель подъехал к зданию суда, его тут же окружили репортёры и фотографы. Он прошёл сквозь их строй в зал суда. Джордж шёл впереди, а Джилкс – сзади. Пока их не вызвали, они сидели в комнате ожидания.

Когда их пригласили, весь процесс занял несколько минут. Чиновник зачитывал обвинения, Траффорд Джилкс от имени своего подзащитного отвечал «невиновен» на каждое из них и попросил освобождения под залог. Правительство, как и предполагалось, не возражало. Джилкс попросил у судьи Прескотта три месяца на подготовку защиты. Судья назначил рассмотрение дела по существу на 17 мая и равнодушно перешёл к следующему делу.

Авель был снова свободен, свободен для встреч с журналистами и позирования перед фотокамерами. Джордж ждал его у машины. Во время поездки Авель хранил молчание. Когда они добрались до места, он повернулся к Джорджу и положил руку ему на плечо.

– Слушай, Джордж, тебе придётся заняться отелями в течение этих трёх месяцев, пока я закончу разрабатывать с Джилксом линию защиты. И давай будем надеяться, что тебе не придётся управлять ими в одиночестве после этого, – сказал Авель, пытаясь усмехнуться.

– Конечно, не придётся, Авель. Мистер Джилкс вытащит тебя, вот увидишь. Держись! – подбодрил друга Джордж, прощаясь.

– Не знаю, что бы я делал без Джорджа! – сказал Авель своему юристу, когда они сели в гостиной. – Мы приплыли с ним на одном корабле сорок лет назад и с той поры прошли через столько испытаний. А теперь, похоже, нас ждут новые, так что давайте займёмся делами, мистер Джилкс. Никаких следов Генри Осборна?

– Нет, но у меня его розысками занимаются шесть человек и, как я понимаю, не менее шести человек ищут его по заданию министерства юстиции. Поэтому можно быть совершенно уверенным – он скоро объявится. Нам ведь неважно, кто найдёт его первым: мы или они.

– А что насчёт человека, которому Генри Осборн продал досье? – спросил Авель.

– У меня есть несколько человек в Чикаго, которым я доверяю, им я и поручил эту работу.

– Хорошо, – сказал Авель. – Теперь настало время заняться списком имён, который вы мне дали вчера.

Траффорд Джилкс начал читать обвинительное заключение, подробно обсуждая с Авелем каждый пункт.

Спустя почти три недели постоянных встреч, когда Джилкс, наконец, убедился, что Авелю больше нечего ему сказать, он отпустил своего клиента на отдых. За это время ни люди Джилкса, ни сотрудники министерства юстиции не нашли Генри Осборна. Люди Джилкса не добились успехов и в поиске человека, которому Осборн продал досье, и начинали считать, что Авель ошибся.

По мере приближения даты процесса Авель начал осознавать, что его возможное тюремное заключение вполне реально. Ему было пятьдесят пять, и он стыдился и страшился перспективы провести последние годы жизни в тюрьме – так же как он провёл свою юность. Авель злился на несправедливость, считая, что правонарушения, которые от его имени совершал Генри Осборн, были существенны, но не исключительны. Он вообще не верил, что можно создать новый бизнес или заработать большие деньги без подобного рода выплат и взяток, и с горечью вспоминал гладкое равнодушное лицо молодого Уильяма Каина, сидящего в своём кабинете в Бостоне на мешке унаследованных денег, недостойное происхождение которых благополучно скрывалось многими поколениями респектабельных предков.

Зато Авель получил трогательное письмо от Флорентины, куда были вложены фотографии её сына. Она писала, что всё ещё любит его и верит в его невиновность.

За три дня до начала процесса представители министерства юстиции обнаружили Генри Осборна в Новом Орлеане. Они никогда бы не нашли его, если б он не попал в больницу с переломами обеих ног. Старательный полицейский выяснил, что Генри получил травмы за уклонение от уплаты карточных долгов. В Новом Орлеане не любят таких. Полицейский сложил два и два, и в тот же день, как Осборну в больнице наложили гипс, агенты министерства юстиции вкатили его на борт самолёта авиакомпании «Истерн», вылетевшего рейсом на Нью-Йорк.

На следующий день Генри Осборну было предъявлено обвинение в мошенничестве и отказано в освобождении под залог. Траффорд Джилкс попросил у суда разрешения задать Осборну ряд вопросов, и суд пошёл ему навстречу. Но Джилкс не получил удовлетворительных результатов. Становилось ясно, что Осборн пошёл на сделку с правосудием, пообещав выступить в качестве свидетеля обвинения против Авеля в обмен на смягчение приговора самому себе.

– На меня повесят всех собак, а он выйдет сухим из воды, – горестно заметил Авель. – Теперь нам никогда не найти человека, которому он продал это чёртово досье.

– А вот здесь вы ошибаетесь, мистер Росновский. Об этом он как раз рассказал, – возразил Джилкс. – Он уверяет, что это не Уильям Каин. Он никогда бы не продал досье Уильяму Каину, никогда. Некто по имени Гарри Смит из Чикаго заплатил ему за документы, и как вы догадываетесь, имя Гарри Смита оказалось вымышленным, поскольку в районе Чикаго проживают сотни Гарри Смитов, и ни один не подходит под то описание, что предоставил нам Осборн.

– Найдите его! И найдите до начала процесса.

– Мы уже работаем над этим, – сообщил Джилкс. – Если он ещё в Чикаго, мы поймаем его в течение недели. По словам Осборна, так называемый Смит заверил его, что досье ему нужно исключительно для личного употребления. Он не собирался сообщать о нём властям.

– Почему же этого Смита так интересовали подробности?

– Он намекнул на то, что собирается прибегнуть к шантажу. Вот поэтому Генри Осборн и исчез, – он боялся вас. Если вы обдумаете положение, мистер Росновский, то поймёте, что он, скорее всего, говорит правду. В конце концов, разоблачение очень опасно для него, и он был расстроен не меньше вашего, когда узнал, что досье находится в министерстве юстиции. Неудивительно, что он решил исчезнуть, а когда его поймали, – стать свидетелем обвинения.

– А знаете ли вы, – сказал Авель, – что единственной причиной, по которой я когда-то нанял этого человека, была его ненависть к Уильяму Каину? Теперь Каин разделался с нами обоими.

– Нет никаких доказательств причастности Каина к этому делу.

– А мне не нужны доказательства!

По ходатайству прокуратуры начало процесса было отложено. Чиновники сказали, что им нужно дополнительное время на допрос Генри Осборна, перед тем как изложить свою позицию, поскольку теперь он был главным свидетелем. Траффорд Джилкс решительно возражал и сообщил суду о состоянии здоровья своего клиента, который уже немолод и может не выдержать тяжести ложных обвинений. Прошение не тронуло судью Прескотта, который согласился с доводами обвинения и отложил процесс ещё на четыре недели.

Месяц показался Авелю бесконечным, и за два дня до начала процесса он смирился с тем, что его найдут виновным и приговорят к длительному тюремному заключению. И тут шпионы Траффорда Джилкса в Чикаго нашли человека по имени Гарри Смит, который оказался местным частным детективом и пользовался псевдонимом по строгому указанию своего клиента, юрисконсульта из Нью-Йорка. Джилксу понадобились тысяча долларов и ещё двадцать четыре часа, чтобы Гарри Смит признался, что нанявшей его фирмой была адвокатская контора «Коэн, Коэн и Яблонз».

– Это юрист Каина, – тут же сказал Авель.

– Вы уверены? – спросил Джилкс. – Я бы не стал это утверждать после всего того, что мы узнали об Уильяме Каине. Он не из тех, кто пользуется услугами еврейской конторы.

– Давным-давно, когда я выкупал у банка Каина свои отели, некоторая часть бумаг была оформлена человеком по имени Томас Коэн.

– Как ты думаешь, что я должен теперь делать? – спросил Джордж у Авеля.

– Ничего! – отрезал Траффорд Джилкс. – Мне не нужны дополнительные неприятности накануне процесса. Вы меня поняли, мистер Росновский?

– Да, сэр, – ответил Авель. – Я займусь Каином, когда процесс закончится. А теперь слушайте меня, мистер Джилкс, и слушайте внимательно. Вы должны сейчас же вернуться к мистеру Осборну и сказать ему, что Гарри Смит продал досье Уильяму Каину и что Каин использовал его содержимое, чтобы отомстить нам обоим. Подчеркните – «нам обоим». Обещаю вам: он и рта не откроет в ложе свидетелей, и неважно, какие договорённости у него с министерством юстиции. Генри Осборн – единственный человек в мире, который ненавидит Каина даже сильнее, чем я.

– Как скажете! – Джилкса слова Авеля явно не убедили. – Но должен предупредить вас, мистер Росновский, что Осборн до сих пор возлагает всю вину на вас и до сегодняшнего дня отказывался хоть как-то помочь нам.

– Поверьте моему слову, мистер Джилкс. Его отношение изменится в тот момент, когда он узнает, что в деле замешан Каин.

Траффорд Джилкс получил разрешение на десятиминутную беседу с Генри Осборном в тот же вечер в его камере. Осборн выслушал его, но ничего не сказал. Отправляясь домой, Джилкс подумал, что его слова не произвели никакого впечатления на главного свидетеля обвинения, и решил, что не станет сообщать об этом Авелю до утра. Он хотел бы, чтобы его клиент как следует выспался перед процессом, который открывался на следующий день.

За четыре часа до начала судебного процесса охранник, принесший Генри Осборну завтрак, нашёл его повесившимся в своей камере. Осборн воспользовался галстуком гарвардского студента.

Процесс начался без главного свидетеля со стороны правительства, и его представители попросили о новой отсрочке. Заслушав также очередное страстное заявление Траффорда Джилкса о плохом состоянии здоровья его клиента, судья Прескотт отказал в просьбе правительства, и «процесс Чикагского Барона» начался. К своему ужасу, Авель увидел, как в ложе для публики сидит Софья, которая, похоже, радовалась каждой его неприятности.

Через девять дней процесса прокурор увидел, что его обвинения малодоказуемы, и предложил сделку Траффорду Джилксу.

Во время перерыва в судебном заседании Джилкс проинформировал Авеля об этом предложении:

– Они снимут основные обвинения во взяточничестве, если вы согласитесь признать себя виновным в мелких проступках в виде нескольких попыток оказания незаконного влияния на государственных чиновников.

– И что будет, как вы оцениваете мои шансы на полное оправдание, если я откажусь?

– Я бы сказал: как пятьдесят на пятьдесят, – ответил Джилкс.

– А если меня признают виновным?

– Судья Прескотт – человек жёсткий. Приговор может кончиться сроком не менее шести лет.

– А если я соглашусь на сделку и признаю себя виновным по двум незначительным эпизодам?

– Тогда большой штраф. И я буду удивлён, если к нему прибавят ещё что-нибудь.

Авель сел и ненадолго задумался над вариантами.

– Я признаю себя виновным. Только пусть эта чёртова процедура поскорее закончится.

Юристы правительства проинформировали судью, что они снимают пятнадцать обвинений против Авеля Росновского. Затем Траффорд Джилкс встал и сообщил суду, что его клиент хотел бы изменить ранее данные показания и признать себя виновным в двух оставшихся эпизодах, связанных с мелкими проступками. Присяжные были распущены, но судья Прескотт в своём выступлении очень жёстко отозвался об Авеле Росновском. Он напомнил ему, что право вести бизнес не подразумевает права на подкуп государственных служащих. Взятка – это преступление, и преступление тем более тяжкое, когда оно совершается интеллигентным и опытным человеком, которому незачем опускаться до такого уровня. Судья также особо подчеркнул, что в других странах – и это заставило Авеля опять почувствовать себя беспомощным иммигрантом, – взятки являются привычным элементом повседневной жизни, но в Соединённых Штатах дело обстоит совсем иначе. Судья Прескотт дал Авелю шесть месяцев условно и присудил ему штраф в размере двадцати пяти тысяч долларов и возмещение судебных издержек.

Джордж отвёз Авеля в «Барон», они целый час сидели в пентхаусе и молча пили виски, пока Авель наконец не заговорил:

– Джордж, войди в контакт с Питером Парфитом и заплати ему миллион долларов, которые он просит за его два процента в «Лестере». Как только я получу восемь процентов акций этого банка, тут же введу в действие статью седьмую внутреннего устава банка и покончу с Каином в его собственном зале заседаний.

Джордж горестно кивнул в знак согласия.

Спустя несколько дней Государственный департамент заявил, что Польше предоставлен статус наиболее благоприятствуемой нации, а следующим послом Соединённых Штатов в Варшаве будет Джон Муре Кэббот.

39

Холодным февральским вечером Уильям сидел в кресле и изучал отчёт Тэда Коэна. Генри Осборн отдал своё досье на Авеля Росновского, взял двадцать пять тысяч долларов и исчез. «И здесь не изменил своим привычкам!» – подумал Уильям, убирая обратно в сейф копию этого досье. Оригинал Тэд Коэн отправил накануне в министерство юстиции.

После возвращения Авеля Росновского из Турции и его ареста Уильям ждал ответного удара и готовился к тому, что акции «Интерстэйт» будут тут же выброшены на рынок. Он уже предупредил своего брокера, что акции могут появиться в больших количествах и без дополнительного уведомления. Его указания были предельно ясны: их нужно было немедленно выкупать, чтобы курс не упал. Уильям был готов пустить на это деньги своего фонда, только бы не допустить неприятностей для банка. Он также направил циркулярное письмо всем держателям акций «Интерстэйт», в котором просил не продавать акции компании без консультаций с ним.

Но шли недели, а Авель Росновский ничего не предпринимал. Уильям начал думать, что Коэн оказался прав: Росновский явно был склонен возложить всю вину на Генри Осборна.

Тогда процесс с Осборном в роли главного свидетеля закончится для Росновского долгим тюремным заключением, и это не даст ему возможности ввести в действие статью седьмую. Уильям также надеялся, что процесс приведёт Ричарда в чувство и он вернётся домой. Ведь позор процесса, конечно же, заставит его возненавидеть эту девчонку Росновскую и понять, что его отец был прав.

Уильям с удовольствием приветствовал бы его возвращение. Теперь, после отставки Тони Симмонса и смерти Тэда Лича, в совете директоров образовалась дыра. Ричарду надо возвращаться в Нью-Йорк до того, как Уильяму через десять лет исполнится шестьдесят пять, иначе впервые за целый век в совете директоров банка Каина не будет ни одного Каина. Коэн сообщал, что Ричард блестяще провёл несколько сделок по приобретению магазинов, очень нужных для Флорентины, – но возможность стать следующим председателем совета директоров «Лестера» будет для Ричарда более важной, чем жизнь с этой девчонкой Росновской.

Беспокоил Уильяма и ещё один момент: он уделял недостаточно внимания молодому поколению вице-президентов банка. Джейк Томас, например, уверенно идущий к креслу председателя, хоть и окончил Принстон и являлся членом элитного клуба «Фи Бета Каппа», но, по мнению Уильяма, был простоват – слишком простоват и слишком амбициозен, а это неподходящие качества для председателя совета директоров банка «Лестер».

Зато, слава Богу, в семейной жизни Виргинии всё было хорошо, и она ждала ребёнка. Если Ричард откажется возвращаться домой и забыть эту девчонку Росновскую, Уильям мог теперь оставить всё Виргинии – в случае рождения внука.

Уильям сидел за своим столом в банке, когда у него случился первый сердечный приступ. Не очень серьёзный. Доктора велели ему немного отдохнуть и сказали, что он протянет ещё лет двадцать.

Несколько недель Уильяму пришлось провести дома, и он с неохотой возложил всю ответственность за решения по банковским операциям на Джейка Томаса. Но как только он выздоровел – сразу же восстановил свой контроль над банком, боясь, что в его отсутствие влияние Томаса слишком возросло. Время от времени Кэтрин набиралась смелости и упрашивала мужа позволить ей войти с Ричардом в прямой контакт, но Уильям упрямился и говорил:

– Мальчик знает, что может вернуться в любое время. Ему только надо прекратить свои отношения с этой интриганкой.

В день, когда Генри Осборн покончил с собой, у Уильяма случился второй сердечный приступ. Кэтрин всю ночь просидела у его кровати, страшась, что он умрёт, но процесс Росновского удержал его в живых. Когда Росновского отпустили, осудив на шесть месяцев условно и приговорив к штрафу в двадцать пять тысяч долларов, лёгкость наказания не удивила Уильяма: нетрудно было догадаться, что правительство пошло на сделку с блестящим адвокатом Росновского.

Но вот собственному чувству облегчения, когда Росновского не упекли за решётку, Уильям удивился.

Когда процесс закончился, Уильям был готов к тому, что Росновский станет сбрасывать акции «Интерстэйт». Но недели шли, а ничего не происходило. Уильям стал терять интерес к Чикагскому Барону и думал теперь только о Ричарде, которого отчаянно хотел видеть. «Возраст и страх смерти приводят к неожиданным изменениям в сердце», – прочитал он однажды. Как-то в сентябре он рассказал Кэтрин о своём желании. Она не стала спрашивать о причинах, которые заставили его переменить мнение, – довольно было и того, что Уильям захотел встретиться с их единственным сыном.

– Я сейчас же позвоню Ричарду в Сан-Франциско и приглашу их обоих к нам! – Она с удовольствием отметила, что слово «обоих» не вызвало протеста.

– Вот и прекрасно, – тихо произнёс Уильям. – Пожалуйста, скажи Ричарду, что я хочу его видеть перед смертью.

– Не глупи, дорогой. Доктор сказал, что ты проживёшь ещё лет двадцать.

– Я только хочу дотянуть до конца своего срока в качестве председателя и увидеть, как Ричард займёт моё место в совете. Этого будет достаточно. А почему бы тебе не слетать на побережье ещё раз и не передать мою просьбу Ричарду?

– Что ты имеешь в виду под словами «ещё раз»? – нервно спросила Кэтрин.

Уильям улыбнулся.

– Я знаю, что ты уже была в Сан-Франциско несколько раз, моя дорогая. В последние годы, как только я уезжал по делам, ты говорила, что съездишь к матери, но, когда она умерла год назад, эти объяснения стали невозможны. Мы с тобой женаты уже двадцать восемь лет, и я знаком со всеми твоими привычками. Ты всё так же прекрасна, как в день, когда я встретил тебя, но я не верю, что в пятьдесят четыре ты завела себе любовника. Поэтому было нетрудно вычислить, что ты ездишь к Ричарду.

– Да, я встречаюсь с ним, – подтвердила Кэтрин. – А почему ты раньше не говорил, что знаешь?

– Внутренне я был этому рад, – сказал Уильям. – Мне претила мысль, что контакт между нами навсегда потерян. Как он?

– У них обоих всё хорошо, а у тебя теперь есть ещё и внучка, не только внук.

– Внучка и внук, – повторил Уильям.

– Да, её зовут Аннабель.

– А внука? – впервые поинтересовался Уильям.

Когда Кэтрин назвала ему имя внука – хоть и неполное, – он не смог удержаться от улыбки.

– Хорошо, – сказал Уильям. – Лети в Сан-Франциско и посмотри, что можно сделать. Скажи ему, что я люблю его.

И он опять вспомнил, как эти же слова сказал другой старик, которому предстояло потерять сына.

Кэтрин была счастлива как никогда. Она позвонила Ричарду и сказала, что вылетает к ним и останется у них на неделю, чтобы сообщить хорошие новости.

Когда Кэтрин вернулась в Нью-Йорк, Уильям был рад узнать, что Ричард и Флорентина смогут приехать к ним в конце ноября, – это была самая ранняя возможность для них уехать из Сан-Франциско вдвоём. Кэтрин рассказывала мужу массу историй о том, как здорово у них всё получается, как маленький Уильям Каин похож на своего дедушку и как все они ждут не дождутся, когда смогут приехать в Нью-Йорк.

Уильям с удовольствием слушал и чувствовал себя счастливым и умиротворённым. А то уж он начал бояться, что если Ричард не вернётся в самое ближайшее время, то не вернётся никогда, и пост председателя совета директоров банка достанется Джейку Томасу. Уильям не хотел даже думать об этом.

Уильям в приподнятом настроении вернулся к работе после долгого перерыва. Он полностью оправился после второго сердечного приступа, и у него снова появилась цель в жизни.

– Вы теперь должны относиться к себе более бережно, – сказал ему доктор, но Уильям был полон решимости укрепить свой авторитет председателя совета директоров и главы банка, чтобы получить возможность проложить дорогу единственному сыну.

По прибытии в банк Уильям узнал, что Джейк Томас уже спрашивал о нём и даже пытался найти его по домашнему телефону.

Уильям медленно прошёл в зал заседаний совета директоров. Когда он открыл дверь, то увидел, что за столом сидят три директора, а Джейк Томас устроился в кресле председателя.

– Неужели я так долго отсутствовал, что уже перестал быть председателем? – смеясь, спросил Уильям.

– Нет, конечно, – Джейк Томас быстро поднялся из кресла. – Добро пожаловать, Уильям!

– Какие проблемы?

– Авель Росновский, – произнёс Джейк Томас бесстрастным голосом.

Уильям почувствовал неприятную тяжесть в животе и опустился в ближайшее кресло.

– Чего Росновский хочет на сей раз? – спросил он устало. – Почему он не даёт мне дожить свои дни спокойно?

– Он намеревается ввести в действие статью седьмую и требует скорейшего созыва совета директоров с единственной целью – отстранить вас от управления банком.

– Он не может. У него нет необходимых восьми процентов, а внутренний устав банка требует, чтобы председатель совета директоров был немедленно проинформирован, в случае если стороннее лицо овладеет восемью процентами акций банка.

– Он говорит, что восемь процентов у него будет к утру завтрашнего дня.

– Нет! – сказал Уильям. – Я внимательно слежу за акциями. Никто ничего не продаст Росновскому. Никто.

– А Питер Парфит? – поинтересовался Джейк Томас.

– Нет, – победным тоном заявил Уильям. – Я купил его акции в прошлом году через подставную фирму.

Джейк Томас казался крайне удивлённым, и несколько минут в зале заседаний царило молчание. Впервые Уильям почувствовал, как сильно Томас хочет стать председателем совета директоров банка.

– Однако, – заметил Джейк Томас, – мы должны принять во внимание возможность того, что у Росновского будет восемь процентов к завтрашнему утру и это даст ему право ввести в состав совета трёх директоров и на три месяца приостанавливать введение в силу любого принятого советом решения. Кстати, само это правило было введено в устав корпорации вами, чтобы защитить ваши долгосрочные интересы.

Росновский также намерен объявить о своём решении в газетах по всей стране. В качестве меры обеспечения он угрожает провести обратное поглощение [22] «Лестера», используя группу «Барон» как орудие для этого, если его план столкнётся с оппозицией в банке. Он дал ясно понять, что есть только одно условие, выполнение которого заставит его отказаться от своего плана.

– И какое же? – спросил Уильям.

– Вы подаёте в отставку с поста председателя совета директоров банка, – ответил Джейк Томас.

– Но это же шантаж!

– Может быть, но, если вы не подадите в отставку до полудня следующего понедельника, Росновский собирается оповестить об этом всех акционеров. Он уже купил места на страницах сорока газет и журналов.

– Этот человек сошёл с ума! – Уильям достал из нагрудного кармана платок и вытер вспотевший лоб.

– Но это ещё не всё. Он требует, чтобы ни один Каин на входил в состав совета директоров в течение следующих десяти лет и чтобы ваша отставка не была оправдана ухудшившимся здоровьем или какими-либо другими причинами.

Джейк Томас протянул Уильяму длинный документ, напечатанный на бланке группы «Барон».

– Сумасшедший! – повторил Уильям, быстро проглядев письмо.

– Тем не менее я назначил на завтра заседание совета, – сказал Джейк Томас. – На десять часов. Думаю, Уильям, там мы и обсудим его требования подробно.

Директора оставили Уильяма в одиночестве, и ни один не зашёл к нему в течение дня. Он пытался связаться с другими членами совета директоров, но почувствовал, что и от них не получит поддержки. Уильям понял, что завтрашнее заседание будет непростым, но поскольку больше ни у кого не было восьми процентов, он начал размышлять, как восстановить утраченный им контроль над советом директоров. Уильям ещё раз просмотрел список акционеров: насколько ему было известно, никто из них не собирался продавать свои акции. Он внутренне рассмеялся: Авелю Росновскому переворот не удастся.

В тот вечер Уильям рано вернулся домой, сказал Кэтрин, чтобы она отменила намеченный визит Ричарда, и ушёл к себе в кабинет, чтобы в последний раз обдумать тактику разгрома Авеля Росновского. Он отправился в постель только в три часа ночи, но к тому времени уже знал, как поступить. Джейка Томаса надо было вывести из состава совета директоров, чтобы Ричард мог занять его место.

На следующее утро Уильям приехал на работу раньше обычного и в своём кабинете просматривал сделанные ранее записи, чувствуя себя уверенным в победе. Он видел, что ничего не пропустил в своём плане. Без пяти десять позвонила секретарша.

– Вас спрашивает мистер Росновский, – сказала она.

– Мистер Росновский? – недоверчиво повторил Уильям это имя. – Соедините! – Его голос дрогнул.

– Да, сэр.

– Мистер Каин?

Всё тот же незабываемый лёгкий акцент.

– Да, и что вам нужно на этот раз?

– В соответствии с уставом «Лестер, Каин и компания» информирую вас о том, что у меня на руках восемь процентов акций банка и я намерен ввести в действие статью седьмую, если изложенные мною ранее требования не будут выполнены.

– А откуда у вас появились ещё два процента? – заикаясь, произнёс Уильям, но собеседник уже отключился. Уильям быстро просмотрел список акционеров, пытаясь понять, кто же его предал.

Его всего трясло, когда телефон зазвонил снова.

– Заседание совета директоров сейчас начнётся, сэр.

Часы били десять, когда Уильям вошёл в зал заседаний. Посмотрев на лица за столом, он вдруг осознал, как плохо знает молодых директоров. В последний раз у него была схватка в этом же самом зале. Уильям не знал тогда никого из директоров и победил. Он улыбнулся самому себе, вполне уверенный в том, что сможет победить Росновского, и поднялся, чтобы обратиться к присутствующим.

– Джентльмены, это заседание было созвано потому, что мы получили требования мистера Авеля Росновского из группы «Барон», осуждённого по суду преступника, который имел наглость угрожать мне лично тем, что воспользуется своим правом акционера, владеющего восемью процентами акций, чтобы запугать нас. А если этот план не сработает, он прибегнет к захвату. И всё это ради того, чтобы я подал в отставку с постов директора и председателя совета директоров без объяснения причин. Вы все знаете, что до отставки мне осталось доработать девять лет, и, если я уйду раньше, это будет неверно истолковано в финансовых кругах. – Уильям посмотрел в свои записи и решил пойти с туза. – Джентльмены, я готов поставить на кон все свои акции и предоставить в распоряжение правления банка ещё десять миллионов долларов из моего личного фонда, чтобы мы смогли противостоять любой угрозе мистера Росновского, оградив банк от возможных убытков и финансовых потерь. Джентльмены, я надеюсь, что в подобных обстоятельствах могу рассчитывать на вашу поддержку в своей стычке с Авелем Росновским. Уверен, что все присутствующие здесь не поддадутся вульгарному шантажу.

В зале воцарилась тишина. Уильям был уверен, что победил, но тут Джейк Томас попросил у совета разрешения задать ему несколько вопросов относительно его взаимоотношений с Авелем Росновским. Просьба застала Уильяма врасплох, но он без колебаний согласился. Джейк Томас его не пугал.

– Вендетта между вами и Авелем Росновским, – начал Томас, – продолжается уже больше тридцати лет. Верите ли вы в то, что принятие вашего плана положит ей конец?

– А что ещё он может сделать? – несколько заикаясь, спросил Уильям, оглядывая зал в поисках поддержки.

– Мы не можем быть ни в чём уверены, до тех пор пока он не предпринял обещанные шаги, но со своими восемью процентами он обладает ровно теми же полномочиями, что и вы, – сказал новый секретарь совета, назначение которого Уильям не одобрял, – уж больно говорлив тот был. – А мы знаем, что ни один из вас не готов отказаться от продолжения борьбы. Вы предлагаете нам десять миллионов, чтобы защитить наши финансовые позиции, но если Росновский начнёт блокировать решения, созывать бесконечные заседания, проводить захваты и поглощения, противоречащие интересам банка, то всё это, несомненно, вызовет панику. Банк и его дочерние компании, перед которыми мы отвечаем как директора, в лучшем случае будут ввергнуты в смятение, а в худшем – разорятся.

– Нет! – решительно произнёс Уильям. – При моём личном участии мы можем встретить его лоб в лоб.

– Решение, которое нам предстоит принять сегодня, – продолжил секретарь, – состоит в том, намерен ли совет столкнуться с мистером Росновским лоб в лоб. Возможно, что в долгосрочной перспективе мы проиграем.

– Нет, если я покрою издержки из моего личного фонда, – возразил Уильям.

– Вы имеете такую возможность, – сказал Джейк Томас, – но речь идёт не только о деньгах, у банка возникают гораздо более крупные проблемы. Теперь, когда у мистера Росновского есть право ввести в действие статью седьмую, он может играть с нами так, как ему заблагорассудится. Банку не останется ничего, как ждать очередного хода мистера Росновского. – Джейк Томас сделал паузу, чтобы сказанное крепко засело в головах присутствующих. Уильям молчал. Тогда Томас посмотрел на Уильяма и продолжил: – Теперь я должен задать вам очень серьёзный личный вопрос, господин председатель, который беспокоит каждого из сидящих за этим столом, и, надеюсь, ответ на него будет предельно откровенным, пусть вопрос и звучит неприятно для вас.

Уильям размышлял, что это за вопрос. О чём они говорили за его спиной? Да что возомнил о себе этот Джейк Томас? Уильям чувствовал, что инициатива уходит из его рук.

– Я отвечу на любой вопрос. Мне нечего и некого бояться, – сказал он и посмотрел прямо в глаза Джейку Томасу.

– Благодарю вас! Господин председатель, имели ли вы какое-нибудь отношение к направлению в министерство юстиции досье, послужившего основанием к аресту Авеля Росновского и обвинению его в мошенничестве, хоть вы и знали, что он является крупнейшим акционером банка?

– Это он вам сказал?

– Да, он утверждает, что вы – единственная причина его ареста.

Уильям хранил молчание, обдумывая свой ответ и листая записи. Они не помогали. Он не предполагал, что такой вопрос возникнет, но за двадцать один год он ни разу не солгал совету. Момент для того, чтобы нарушить традицию, был неподходящим.

– Да, это я, – прервал он наконец молчание. – Информация попала ко мне, и я посчитал своим долгом отправить её в министерство юстиции.

– А как информация попала к вам в руки?

Уильям промолчал.

– Полагаю, мы знаем ответ на этот вопрос, господин председатель, – сказал Джейк Томас. – Более того, вы проинформировали власти, не уведомив совет, и, таким образом, создали реальную опасность для нас. Наши карьеры, наши репутации, всё, что составляет авторитет нашего банка, вы поставили на кон в своей вендетте.

– Но Росновский пытался разорить меня! – Уильям вдруг понял, что кричит в голос.

– И поэтому, чтобы разорить его, вы решили рискнуть стабильностью и репутацией банка?

– Это мой банк! – заявил Уильям.

– Нет, это не так, – возразил Джейк Томас. – Вы владеете восемью процентами акций, как и мистер Росновский, и в данный момент вы председатель совета директоров и управляющий банка «Лестер, Каин и компания», но банк вам не принадлежит, и вы не можете пользоваться им в своих личных целях без консультаций с советом директоров!

– Тогда я буду вынужден поставить перед советом директоров вопрос о вотуме доверия, – заявил Уильям. – Я прошу вас поддержать меня против Авеля Росновского.

– Речь не может идти о вотуме доверия, – сказал секретарь совета. – Речь может идти только о том, подходит ли ваша кандидатура для управления банком в существующих обстоятельствах. Разве вы сами этого не видите, господин председатель?

– Значит, так тому и быть! Пусть совет решит, хочет ли он бесславного конца моей карьеры после почти четвертьвекового служения банку и готов ли он уступить угрозам осуждённого преступника.

Джейк Томас кивнул головой секретарю, и каждому директору вручили бюллетень. Уильяму показалось, что всё уже решено заранее. Он оглядел стол, за которым сидели двадцать девять человек. Многих из них он выбирал сам, но кое-кого знал не так хорошо. Кто-то из директоров смотрел на него, кто-то прятал глаза. Конечно, они поддержат его и не позволят Росновскому победить! По крайней мере, не сейчас. «Пожалуйста, дайте мне доработать до конца срока! – просил он про себя. – Потом я уйду без шума сам, но не таким образом».

Уильям наблюдал, как члены совета передавали бюллетени секретарю. Потом все смотрели на секретаря, который читал бюллетени, выписывая результаты голосования на лист бумаги. Уильям видел, что одна колонка существенно длиннее другой, но слабое зрение не позволяло ему определить, где какая.

Секретарь начал говорить, и Уильям не мог поверить своим ушам. За недоверие ему проголосовали семнадцать членов совета против двенадцати.

Ему удалось подняться на ноги. Авель Росновский победил его в последней схватке! Никто не сказал ни слова, когда Уильям выходил из зала. Он вернулся в кабинет председателя, взял своё пальто, последний раз посмотрел на портрет Чарльза Лестера и медленно пошёл по длинному коридору к выходу.

Шофёр отвёз его на Шестьдесят восьмую улицу; на ступенях перед входной дверью он упал. Кэтрин и водитель помогли ему зайти в дом. Увидев, что он плачет, Кэтрин обняла его.

– Что такое, Уильям? Что случилось?

– Меня вышвырнули из моего же банка! – всхлипывал он. – Мой совет больше не доверяет мне. Когда наступил решающий момент, они поддержали Росновского.

Кэтрин удалось уложить мужа в кровать, и всю ночь она просидела рядом. Он больше ничего не говорил. И не спал.

На следующее утро в «Уолл-стрит Джорнел» появилась заметка, в которой сообщалось: «Уильям Лоуэлл Каин подал в отставку с постов директора и председателя совета директоров банка «Лестер, Каин и компания» после вчерашнего заседания совета».

Не упоминалось о состоянии здоровья или каких-то других причинах, не делалось даже предположения о том, что его сын займёт его место. Уильям знал, что по всей Уолл-стрит теперь поползут слухи, включая самые гнусные. Он в одиночестве сидел в постели, и его больше не интересовали проблемы окружающего мира.

Авель Росновский прочитал заметку в «Уолл-стрит Джорнел» в тот же день. Он взял телефонную трубку, набрал номер банка «Лестер» и попросил соединить его с новым председателем совета директоров. Несколько секунд спустя в трубке раздался голос Джейка Томаса.

– Доброе утро, мистер Росновский.

– Доброе утро, мистер Томас. Я звоню вам, чтобы подтвердить, что сегодня продаю банку по рыночной цене десятипроцентный пакет акций авиакомпании «Интерстэйт», а вам лично – свои восемь процентов в акциях «Лестера» за два миллиона долларов.

– Благодарю вас, мистер Росновский, это очень щедрое предложение с вашей стороны.

– Не надо меня благодарить, господин председатель, это всего лишь условия, которые мы согласовали, когда вы продали мне ваши два процента, – сказал Авель.

40

Авель удивился тому, как мало удовлетворения принесла ему его окончательная победа.

Джордж пытался уговорить его поехать в Варшаву – осмотреть участки для строительства нового «Барона», но Авель не хотел ехать. По мере того как он старел, он стал бояться умереть за границей и больше никогда не увидеть Флорентину. Теперь Авель месяцами не интересовался делами группы. Когда 22 ноября 1963 года был убит президент Кеннеди, Авель впал в ещё более глубокую депрессию и стал бояться за Америку. В конце концов Джордж убедил его, что поездка за границу никак ему не повредит и что по возвращении он станет проще смотреть на вещи.

Авель съездил в Варшаву, где достиг негласного соглашения построить первый отель «Барон» в коммунистическом мире. Его владение языком потрясло варшавян, и он мог бы гордиться тем, что выиграл за «железным занавесом» гонку у таких сетей, как «Холидей Инн» и «Хилтон».

Но ничто не радовало Авеля. Он разгромил Уильяма Каина и потерял собственную дочь, и теперь думал о том, что чувствует его соперник по отношению к собственному сыну.

После Варшавы Авель колесил по миру, останавливаясь в своих отелях и наблюдая за строительством новых. Он открыл первый «Барон» в Южной Африке – в Кейптауне и вылетел в Германию, чтобы открыть ещё один – в Дюссельдорфе.

Авель провёл шесть месяцев в своём любимом «Бароне» в Париже, гулял днём по улицам, а вечером слушал оперу, пытаясь оживить воспоминания о Флорентине.

Наконец он оставил Париж и после долгого отсутствия возвратился в Америку. Верный Джордж уже ждал его и казался сильно постаревшим. По дороге в нью-йоркский «Барон» Джордж, как обычно, ввёл его в курс дел группы. Прибыли подскочили ещё выше, в группе было теперь семьдесят два отеля, в них трудились двадцать две тысячи человек… Авель, казалось, не слышал его. Он ждал только новостей о Флорентине.

– У неё всё в порядке, – сообщил Джордж, – она приезжает в Нью-Йорк в следующем году.

– Зачем? – спросил Авель, внезапно взволновавшись.

– Открывает один из своих магазинов на Пятой авеню. Это уже одиннадцатый её магазин.

– Ты видел её?

– Да.

– Как она, счастлива?

– У них обоих всё хорошо, они счастливы и преуспевают в бизнесе. Ты можешь ими гордиться, Авель. Твой внук – уже большой, а внучка просто красавица. Вылитая Флорентина, когда она была в таком же возрасте.

– Она повидается со мной?

– А ты повидаешься с её мужем?

– Нет, Джордж. Я никогда не увижусь с этим мальчишкой. По крайней мере, пока жив его отец.

– А если ты умрёшь первым?

– Не стоит верить всему, что написано в Библии!

Авель и Джордж в молчании проделали остальной путь до гостиницы, и в тот вечер Авель ужинал у себя в апартаментах один.

В следующие шесть месяцев он ни разу не вышел из пентхауса.

41

Когда в марте 1967 года Флорентина Каин открывала свой новый бутик на Пятой авеню, казалось, что там собрался весь Нью-Йорк – кроме Уильяма Каина и Авеля Росновского.

Кэтрин и Люси, оставив ворчащего Уильяма в постели, тоже отправились на открытие магазина «Флорентина».

Джордж попытался уговорить Авеля пойти с ним на церемонию открытия. Авель ворчал, что его дочь открыла десять магазинов без его участия, и ещё один не сделает погоды. Джордж назвал его упрямым старым дураком и отправился на Пятую авеню один. Когда он прибыл в магазин – роскошный бутик с толстыми коврами и шведской мебелью, то вспомнил, как начинал Авель. Флорентина стояла в окружении гостей в красивом длинном платье со ставшей известной буковкой «Ф» на высоком воротнике. Она подала Джорджу бокал шампанского и представила его Кэтрин и Люси Каин, которые беседовали с Софьей. Жена и дочь Уильяма Каина были в прекрасном настроении и удивили Джорджа тем, что стали расспрашивать об Авеле Росновском.

– Я сказал ему, что он упрямый старый дурак, что не пошёл на такое роскошное мероприятие. А мистер Каин здесь?

Уильям всё ещё сердито ворчал на «Нью-Йорк Таймс», сообщавшую о том, что Джонсон лезет во Вьетнам. Затем свернул газету, вылез из постели и начал медленно одеваться, оглядев себя в зеркало, когда закончил. Он выглядел как банкир. А как ещё он должен был выглядеть? – рассердился Уильям сам на себя. Он надел тяжёлое чёрное пальто и старую парадную шляпу, взял в руку чёрную трость с серебряной рукоятью, которую ему завещал Руперт Корк-Смит, и с трудом вышел на улицу – впервые за три года, прошедшие со времени его последнего сердечного приступа.

Уильяму понадобилось немало времени, чтобы добраться до угла Пятой авеню и Шестьдесят шестой улицы, и, когда он, наконец, дошёл, толпа перед дверью в магазин Флорентины была так велика, что он не смог протолкнуться внутрь. Он стоял на тротуаре и смотрел, как весёлые взволнованные молодые люди обоего пола пытались попасть в магазин, и тут увидел своего сына, разговаривавшего с Кэтрин, – высокого, уверенного, спокойного. Вокруг него распространялась атмосфера власти, что напомнило Уильяму его собственного отца. Но в суете и постоянном движении Уильям не мог определить, кто же из молодых женщин – Флорентина. Он стоял, радуясь суматохе и сожалея о потерянных из-за собственного упрямства годах.

На Пятой авеню стало ветрено. Уильям поднял воротник. Пора возвращаться домой, – ведь все они придут сегодня вечером на ужин, и он впервые увидит Флорентину и внуков. «Каким дураком я был!» – сказал он однажды зимой жене и попросил прощения. Ему запомнились её слова: «Я всегда любила тебя». Флорентина написала ему письмо. Она с пониманием и добротой отнеслась к прошлому и закончила словами: «Не могу дождаться дня, когда встречусь с вами».

Ему пора домой. Кэтрин будет недовольна, когда узнает, что он в одиночестве вышел на холодный ветер. Но ему нужно было любой ценой увидеть открытие магазина. Пусть празднуют дальше. За ужином они расскажут всё о церемонии. А он утаит, что был там. Пусть это останется его секретом.

Уильям медленно направился к дому и вдруг увидел в нескольких метрах от себя старика в чёрном пальто, в шляпе, надвинутой на глаза, и шарфе вокруг горла. Ему тоже было холодно. «Неподходящий вечер для стариков», – подумал Уильям. Приблизившись к пожилому мужчине, он увидел на его руке серебряный браслет. И тут его сознание озарила вспышка, и впервые всё встало на свои места. Сначала «Плаза», потом Бостон, потом Германия и вот теперь Пятая авеню. Человек повернулся и пошёл ему навстречу. Должно быть, он долго стоял так, потому что лицо его покраснело от холодного ветра. Он уставился на Уильяма своими незабываемыми голубыми глазами. Они сходились всё ближе. Когда они поровнялись, Уильям приподнял шляпу и поприветствовал старика. Тот ответил тем же, и они разошлись в разные стороны, не обменявшись ни словом.

Уильям спешил домой. Радость от предстоящей встречи с Ричардом и внуками снова придаст жизни смысл. Он познакомится с Флорентиной, попросит у неё прощения, и она всё поймёт.

Вернувшись домой, Уильям велел горничной зажечь везде свет и развести огонь, чтобы его дети и внуки поняли, что их ждут.

– Задёрните портьеры, – сказал он, – и зажгите свечи в столовой. У нас много поводов для праздника.

Уильям не мог дождаться их возвращения. Он сидел в старом кресле у горящего камина и радостно думал о предстоящем вечере. Придут его внуки, по которым он так скучал все эти годы. Когда его внук в первый раз сказал «три»? Появляется шанс похоронить прошлое и заработать прощение на будущее. В комнате разливалась теплота, приятная после холодного ветра на улице, но путешествие того стоило.

Через несколько минут внизу раздались звуки весёлой суеты, и в комнату зашла горничная – сообщить Уильяму, что прибыл его сын.

Вскоре в комнате появились Ричард и сияющая Флорентина.

– Отец, – торжественно произнёс Ричард, – познакомься, пожалуйста, с моей женой.

Уильям Лоуэлл Каин повернулся бы к ним и сказал слова приветствия, но не мог. Он был мёртв.

42

Авель положил письмо на прикроватный столик. Он ещё не оделся, поскольку теперь редко вставал до полудня. Он попытался снять столик для завтрака со своих колен и поставить его на пол. Такое движение требовало гибкости, которую больше не могло позволить себе его старое тело, и обычно всё заканчивалось тем, что столик с грохотом падал на пол. Сегодняшний день не стал исключением. Но Авелю было всё равно. Он снова поднял конверт и прочитал прилагаемую записку во второй раз.

«В соответствии с указаниями покойного мистера Кертиса Фентона, бывшего управляющего банка «Континентал Траст» в Чикаго, мы направляем вам прилагаемое письмо, поскольку наступили соответствующие обстоятельства. Пожалуйста, подтвердите получение данного письма, подписав прилагаемую копию и отправив её в прилагаемом конверте с маркой по указанному на нём адресу».

– Чёртовы юристы, – сказал Авель и вскрыл конверт.

Дорогой мистер Росновский!

Это письмо депонировано у моих юристов по причинам, которые вы поймёте, когда дочитаете его.

Когда в 1951 году вы закрыли все свои счета в банке «Континентал Траст», после того как более двадцати лет держали свои деньги там, я был расстроен и очень озабочен. Моя озабоченность была вызвана не столько тем, что я потерял самого ценного клиента банка, – хотя это тоже не повод для радости, – сколько тем, что вы посчитали, будто я совершил бесчестный поступок. Но вы в то время не знали, что у меня были особые указания от вашего кредитора не сообщать вам некоторые факты.

Когда вы впервые посетили меня в 1929 году, то попросили найти для вас источник финансовой помощи, чтобы заплатить по долгам мистера Дэвиса Лероя и вступить во владение группой «Ричмонд». Я тогда вошёл в контакт с рядом крупных финансистов, но не смог найти кредитора для вас, хотя и верил в то, что у вас большие способности к гостиничному бизнесу. Впоследствии я с огромным удовольствием убедился, что моя уверенность была оправданной… Но – к делу.

Я не смог найти для вас кредитора и потерял всякую надежду, когда вы пришли ко мне в назначенный день. За тридцать минут до вашего прихода мне позвонил финансист, готовый выдать вам требуемый кредит. Он, как и я, питал такую же уверенность в ваших талантах. Единственным условием, которое он поставил (я тогда говорил вам об этом), было то, что его имя останется в тайне из-за возможного конфликта между его личными интересами и профессиональным долгом. Условия, которые он предложил для того, чтобы вы могли взять под свой контроль группу «Ричмонд», я посчитал тогда весьма щедрыми, и вы совершенно правильно ими воспользовались. Ваш кредитор был очень рад, когда вы смогли своим упорным трудом вернуть первоначальные инвестиции.

Я потерял контакт с вами обоими после 1951 года, но, уже уйдя на пенсию, прочитал в газетах историю вашего кредитора, и она меня расстроила, поэтому я пишу данное письмо на тот случай, если умру раньше вас обоих.

Я пишу не для того, чтобы доказать свои добрые намерения, но чтобы вы больше не жили в плену иллюзии, что вашим кредитором и благодетелем был Дэвид Макстон из отеля «Стивенс». Он никогда не обращался в наш банк в таком качестве, хотя мистер Макстон тоже уважал ваши таланты. Джентльмена, который своим умением предвидеть и личной щедростью позволил появиться группе «Барон», зовут Уильям Лоуэлл Каин, и он является председателем совета директоров банка «Лестер» в Нью-Йорке.

Я умолял мистера Каина проинформировать вас о своём участии в вашем бизнесе, но он отказывался отменить положение устава своего фонда, которое запрещало заинтересованным лицам заниматься инвестициями фонда. Когда вы вернули кредит, ему стало известно о связи вашей группы с Генри Осборном, и он занял ещё более твёрдую позицию, что вы ничего не должны знать.

Я дал категорические распоряжения уничтожить это письмо, если вы умрёте раньше мистера Каина. Тогда он получит письмо, подтверждающее ваше полное незнание о его щедрости.

Кто бы из вас ни получил моё письмо, знайте: работа с вами была для меня честью.

Ваш верный слуга навеки,

Кертис Фентон.

Авель поднял трубку телефона, стоявшего рядом с кроватью.

– Найдите мне Джорджа, – сказал он.

43

Похороны Уильяма Лоуэлла Каина удостоились большого внимания. Ричард и Флорентина стояли по ту же сторону от гроба, что и Кэтрин, а Виргиния и Люси – по другую. Бабушка Каин одобрила бы такую расстановку. На церемонии присутствовали три сенатора, пять конгрессменов, три епископа, большинство председателей совета директоров ведущих банков, издатель «Уолл-стрит Джорнел». Джейк Томас и все члены совета директоров «Лестера» тоже стояли здесь, склонив голову в молитве Богу, в которого Уильям никогда в жизни не верил.

Никто не обратил внимания на двух стариков в задних рядах собравшихся. Они тоже склонили головы, хотя было заметно, что они не принадлежат к основной группе скорбящих. Они опоздали на несколько минут и ушли, как только служба закончилась. Флорентине показалась знакомой хромота того, что был пониже ростом, и она сообщила об этом Ричарду.

Через несколько дней тот старик, что повыше, пришёл в магазин Флорентины на Пятой авеню. Он слышал, что она возвращается в Сан-Франциско, и ему было необходимо встретиться с ней. Флорентина внимательно выслушала всё, что он сказал, и с радостью согласилась выполнить его просьбу.

Ричард и Флорентина Каины прибыли в отель «Барон» на следующий день. Джордж Новак уже ждал их и проводил на сорок второй этаж. После десяти лет разлуки Флорентина едва узнала своего отца. Они вспомнили о счастливых днях, немного посмеялись и много плакали.

– Ты должен простить нас, Ричард, – сказал Авель. – Поляки – сентиментальная нация.

– Я знаю, ведь мои дети – наполовину поляки, – ответил Ричард.

Позднее они поужинали вместе; подавали восхитительную телятину, достойную праздника возвращения блудной дочери, как сказал Авель.

Он говорил о том, каким ему видится будущее.

– Нам нужно открыть магазин Флорентины в каждом отеле, – заявил он.

Она засмеялась и согласилась.

Авель рассказал Ричарду о том, как его опечалила смерть его отца, а также о том, что ему и в голову не приходило, что Уильям может быть его благодетелем.

– А ведь мы встретились с ним! – сказал Авель. – В день его смерти.

Флорентина и Ричард удивлённо уставились на него.

– Да-да, – подтвердил Авель. – Мы столкнулись с ним на Пятой авеню, он приходил туда посмотреть на открытие магазина. Каин снял передо мною шляпу. Этого было вполне достаточно.

Авель попросил Флорентину только об одном: чтобы она и Ричард сопровождали его через девять месяцев в Варшаву на открытие нового «Барона».

– Вы можете себе представить, – взволнованно сказал он, – «Барон» в Варшаве! Такой может быть открыт только в присутствии президента группы «Барон».

Следующие несколько месяцев Каины регулярно навещали Авеля, и Флорентина снова очень сблизилась с отцом. Авель теперь восхищался Ричардом и его практическим умом, сдерживавшим амбиции его дочери. Он обожал внуков. А маленькую Аннабель считал неординарной личностью. Авель никогда не был так счастлив.

Варшавский «Барон» был открыт президентом группы на шесть месяцев позже, чем планировалось: строительные подряды в Варшаве выполнялись со значительной задержкой.

В своей первой речи в качестве президента Флорентина Каин сказала гостям, что её гордость за великолепный отель смешивается с чувством печали от того, что её покойный отец не смог участвовать в церемонии открытия лично.

В своём завещании Авель оставил всё Флорентине – с единственным исключением. Оно было сделано в отношении крупного серебряного браслета неизвестной стоимости с гравировкой «Барон Авель Росновский».

Он достался его внуку Уильяму Авелю Каину.

Спасибо, что скачали книгу в бесплатной электронной библиотеке BooksCafe.Net

Оставить отзыв о книге

Все книги автора

Примечания

[1] Традиционное польское изделие из сладкого теста типа кулича или ромовой бабы.

[2] «Кто это сказал?» – «Я».

[3] Раф – обочина по сторонам главного маршрута, где трава не подстригается.

[4] Грин – конечная площадка маршрута, на которой, собственно, и находится лунка.

[5] Удар, при котором мяч вылетает за пределы поля, что позволяет игроку обежать все три базы и вернуться домой, заработав очко для команды. – Пер.

[6] Лоеб и Леопольд в 1924 году похитили и убили сына миллионера из Чикаго. Выкуп они не просили, преступление было совершено без определённой цели. – Пер.

[7] Надо ли говорить, что речь идёт о Кембридже бостонском, где, собственно, и находится Гарвард? – Пер.

[8] На Хэймаркет произошли выступления рабочих, положившие традицию праздновать 1 Мая; золотой стандарт предлагался Уильямом Брайаном для защиты трудящихся фермеров (как правило, в западных штатах) от заимодавцев (как правило, в восточных штатах) в условиях галопируюшей инфляции. – Пер.

[9] Особого рода телеграфные аппараты, на лентах которых печатались сообщения о сделках с акциями и их котировки. – Пер.

[10] За два года до описываемых событий, в день святого Валентина 1928 года, гангстеры Аль Капоне расстреляли семерых бандитов из конкурирующей группировки. – Пер.

[11] Продавец, у которого ещё нет товара, продаёт его покупателю, в надежде на то, что, когда третья сторона поставит товар ему, цена на него упадёт и он обойдётся ему дешевле, чем заплатил покупатель. Так называемая игра на понижение, вид биржевой спекуляции. – Пер.

[12] Андеррайтинг – размещение ценных бумаг по публичной подписке через посредников, функции которых обычно выполняют инвестиционные банки. Последние покупают ценные бумаги у выпускающих их компаний по заранее установленной цене и затем размещают их среди частных или институциональных инвесторов по более высоким ценам.

[13] Олигоспермия (Oligospermia) – уменьшенное по сравнению с нормой количество сперматозоидов в сперме. При олигоспермии в одном миллилитре спермы содержится менее 20 миллионов сперматозоидов, причем они малоподвижны, и часто встречаются аномальные и незрелые клетки.

[14] Оди Мерфи (1924-1971) – американский солдат, получивший наибольшее количество наград во время Второй мировой войны. – Пер.

[15] Неполная цитата из трагедии английского поэта Уильяма Конгрива (1670-1729) «Невеста в трауре» (1697): «Ад не знает такой ярости, на какую способна отвергнутая женщина». – Пер

[16] Одна из многочисленных неточностей автора. После войны в обмен на прибавление территорий на западе за счёт Германии восточные области Польши отошли к Советскому Союзу, и город Слоним оказался в их числе. Так что идти Авелю надо было не только в польское, но и в советское консульство. И пересекать не одну, а две границы м польскую и советскую. А Слоним и сегодня находится на территории Белоруссии. – Пер.

[17] «Summa cum laude» – высшая оценка выпускника Гарварда, что-то вроде нашего красного диплома. – Пер.

[18] Виола, Орсино – персонажи «Двенадцатой ночи» Шекспира. – Пер.

[19] Аэропорт (англ. Idlewild) в Нью-Йорке (позднее – аэропорт имени Дж. Кеннеди).

[20] Шерман Адамс – глава администрации президента Эйзенхауэра. В 1958 году был обвинён во взятке в виде шубы, подаренной Бернардом Голдфайном, выполнявшим заказы правительства США, и был вынужден подать в отставку. – Пер.

[21] Бутылка двойного размера (1,5 л). – Пер.

[22] Поглощение более крупной, но менее активной компании менее крупной, но более активной. – Пер.